Джо Лансдэйл – Повести и рассказы (страница 15)
И будь мы чуть менее предубежденными, религия могла бы сформироваться и вокруг жертвы Иисуса, и вместо маленьких медальонов с отрубленной главой на блюде, которые носят многие твои прихожане, верующие украшали бы себя маленьким слепком ягодиц с отпечатком тележного колеса поверх.
Это лишь предположение. Не серчай.
Еще одна вещь, которую ты упоминаешь — блюдо из Турина. Признаю, оно овеяно таинственными и увлекательными домыслами. Но я никогда не видел и не читал ничего, что убедило бы меня в том, что проявляемое на блюде — и я признаю, это действительно похоже на отпечаток кровоточащего шейного обрубка, — на самом деле является знаком Иоанна Крестителя. Даже если это и впрямь знамение и его смертная рана навеки запечатлелась на том блюде, это все равно не значит, что Он суть Истинный Мессия.
Взять хотя бы статую Кастера на месте битвы при Литтл-Бигхорн. Очевидцы сообщают — сдается мне, как-то раз явление даже сняли на пленку, — что время от времени у нее идет кровь изо рта, носа и ушей. Некоторые в итоге уверовали, что Кастер — святой, а статуя способна исцелять болезни. Из прежних наших писем я хорошо знаю, что ты генерала за святого не считаешь — по-твоему, он то еще дьявольское отродье.
И вот что я хочу по сему поводу сказать — в мире много тайн, Ястреб, и еще больше толкований. Все, что остается — выбрать ту тайну и то толкование, что тебе приходятся по душе.
Что ж, пора заканчивать со всем этим. Надо одеваться. Сегодня вечером у нас собрание. Грядет еще одна публичная казнь — толпу негров распнут на улице Каддо, и я не хочу пропустить зрелище. Эти скудоумные черные ублюдки, думающие, будто они столь же хороши, сколь нормальные люди, приводят меня в истую ярость. Я специально для этого случая накрахмалил капюшон и мантию и собираюсь зажечь одного из умытых смолой негров в самом конце шеренги, чтобы обеспечить остальным свет. Возможно, мне уготована должность главы разведывательного отряда, так что — пожелай мне удачи.
И чуть не забыл! Если еще не читал об этом — мы наконец отловили нарушителя спокойствия, Мартина Лютера Кинга, и он сегодня — наш почетный гость. Из писем я знаю, что ты питаешь к нему какое-то завистливое уважение, и должен признать, что его партизанская деятельность, проводимая лишь с двадцатью двумя людьми в распоряжении по всему Югу, была блестящей — по меркам кустаря-одиночки. Но по истечении сегодняшнего вечера он больше не будет досаждать Югу.
Как я уже сказал, жаль, что ты не можешь присутствовать здесь самолично, но я знаю, что и у вас на носу децимация — жаль, не могу ее лицезреть. Как по мне, белая рвань хуже здешних негров; достойно видеть лучших мужей твоего племени сдирающими кожу с этих отбросов. Насколько мне известно, они почти изведены под корень — отрадно слышать!
Только одно беспокоит меня в баптизме, и я выкажу опасения свои, не кривя душой, — так что не обессудь. Мы изводим белых и негров, а ты со своей паствой в итоге принял их глупую религию! Признаю, наши собственные верования подчас смехотворны — с их Великими Духами Гитче Маниту и всем прочим, — но разве перенятие религиозных устоев не обеспечивает этим отбросам своего рода дальнейшую жизнь в наших благих кругах? Подумай над сим хорошенько!
Хоть я и говорю о них преимущественно в дурном ключе, не могу притом не признать, что выступаю против тенденции отказа от всяческого их наследия. Например, отсчитывать расстояния в лунах и солнцах не очень удобно, а теперь, когда автомобили низвели длительность путей с дней на часы, подобная система видится досадным пережитком. Да и переход с их языка на наш, насаждение письменности чероки среди всех племен сулит одни трудности. Я вот к чему: мы все говорим на племенных языках, но письменные свидетельства переводим на язык чероки, а когда все соберемся вместе, как нам общаться? На каком языке? Чероки хорош для письма благодаря четко выработанному алфавиту, но какой племенной язык станет единственно верным для устных речей, и придется ли он по душе другим племенам, когда выбор будет сделан?
Что ж, обо всем этом еще думать и думать, а я пойду растормошу старуху — иначе опять долго будет возиться со сборами на выход в свет.
Парни есть парни
Не так давно — около года назад — небо коптил один очень испорченный парень по имени Клайд Эдсон. Типичный уличный грубиян по повадкам, он был смекалист, знал, чего хочет, и получал желаемое любым доступным путем.
Он жил в большом мрачном доме на серой, издыхающей улочке в Гэлвистоне, штат Техас. И, подобно престарелой кошатнице, в этот дом тащил всякого — только не несчастных животных, еле живых от голода и паразитов, а всевозможный юный сброд, тех, кого отвергло больное общество.
Их он воспитывал. Вдыхал в них жизнь. Внушал им чувство тверди под ногами. Они были его созданиями, но Клайд не питал к ним любви. Для него они были не более чем игрушками. Краска облезет, батарейки выдохнутся — и все, на помойку.
Так было ровно до того момента, как он повстречал Брайана Блэквуда.
Потом все стало хуже.
У того парня была черная кожаная куртка и прическа «гузкой» — на нее ушло столько геля, что можно было смазать им от борта до борта целый «бьюик». Он вышагивал степенно, неторопливо, с высоко задранной головой, постреливая кругом взглядом кислотно-голубых глаз. Словно весь мир был обязан ему жизнью. Остальные ребята жались к стенам коридора, стараясь не попадаться ему на глаза.
Совершенно очевидно, что Клайд — типичный плохиш, повернутый на стиле 1950-х годов. Его прикид был не по моде, но такому никто не рискнул бы сказать:
Словом, жесткий тип. Весь такой себе на уме. С собой у него не было учебников. Он вообще ничего с собой не носил, кроме собственной крутизны.
Брайан стоял у фонтанчика, когда впервые увидел его. Он зачерпывал воду, стараясь убить время между уроками, и ни о чем не думал. Но появился Клайд — и внезапно Брайан ощутил к нему нечто вроде влечения. Не сексуального, отнюдь — гомиком он не был. Тут речь шла скорее о тяготении металла к магниту: что ни делай, как ни упирайся, все равно притянешься.
Брайан знал, кем был Клайд, но впервые находился достаточно близко к нему, чтобы ощутить лучащийся от того драйв. Раньше он воспринимал его просто как случайного чувака в кожанке, большую часть времени прогуливающего уроки. А теперь…
Теперь он понимал — за душой у этого типа есть много всякого; и это всякое прорывалось наружу хищным блеском, как сталь хорошо заточенной бритвы блистает на полуденном солнце.
Да, у Клайда была крутизна.
Да, у него был свой стиль.
Да, он выбивался из массы.
Клайд был как ходячая электростанция. С таким шутки плохи.
— На что уставился?
Когда Клайд окликнул его, Брайан застыл с рукой, опущенной в фонтан. Потом ответил простодушно:
— На тебя.
— Не шутишь?
— Нет.
— На меня, значит?
— Ну да.
— Ну смотри…
И Клайд накинулся на Брайана, сграбастал его за волосы и рванул голову вниз, навстречу своему колену. Созерцая дивные созвездия боли, Брайан отшатнулся, и Клайд врезал ему по ребрам. Потом — засветил кулаком в глаз.
И тут Брайан ударил в ответ, метя Клайду в нос сквозь водоворот искр.
Боль была сладка. Почти так же, как когда жирная сучка Бетти Сью Цветикс расцарапала ему спину до крови. Почти так же, как когда его член стал саднить, устав пинать ее потную тушку изнутри. Только эта боль была лучше. Раз эдак в десять.
Клайд не ждал отпора. Брайан явно нарывался на нечто большее — будто ловил от процесса кайф. И он решил подыграть. Клайд от души зарядил Брайану по бубенцам, потом сжал его голову обеими руками — и вмазал лбом по носу. Крови набрызгало порядочно, но силы удара не хватило на то, чтобы сломать этот хамский шнобель.
Рванувшись вниз, Брайан схватил Клайда за лодыжку и вонзил в нее зубы. Парень завопил и рванулся назад, таща его за собой по коридору.
Остальные смотрели на них во все глаза — когда еще увидишь подобное. У кого-то смешки застряли в горле, но смельчаков, готовых ржать в открытую, не нашлось.
Свободной ногой Клайд засандалил Брайану по лицу, и тот отлип от него… но ненадолго. Рванув навстречу Клайду, он врезал ему головой в живот. Когда тот согнулся, Брайан толкнул его на стену с оглушительным криком:
— Педрила!
И тут прибежал директор школы, стал разнимать их и что-то визжать. Тогда Клайд ударил директора, и тот покатился по полу. Клайд с Брайаном встали плечом к плечу и стали выбивать из тупорылого мужика дерьмо прямо посреди клятого главного коридора. Делали они это на диво слаженно, как напарники — удар сыпался за ударом: один, другой, третий, с левой и правой, их ноги ходили вверх-вниз, словно поршни жестокой механической сколопендры.
Конечно, за них взялись всерьез. Потащили в участок, а потом в суд. Дрянное вышло дельце. Мать Брайана сидела за длинным столом вместе с адвокатом и стенала на все лады, как расстроенная скрипка.
Старая добрая мамка. Все-таки и она на что-то годилась. Увещевала судью:
— Он хороший мальчик, ваша честь. Раньше никаких хлопот с ним не было. Может, если бы дома у него был отец, мужской пример, он бы не вляпался в эту передрягу…