Джо Хилл – Странная погода (страница 25)
Он сжал переносицу пальцами:
– Значит, так, кто-то из подружек моей жены посоветовал ей взглянуть на то, что ты выкладываешь у себя в Инстаграме.
У нее сильно подвело живот, но это никак не отразилось на ее лице.
– Да ну? И что? Там нет фото, где мы вместе.
– Там есть твое фото на моей яхте.
– Откуда кому знать, что это твоя яхта? – Бекки сощурилась, стараясь вспомнить, что было на том снимке. Обычное селфи: она лыбится себе в телефон, держа в одной руке яблочный мартини, напиток, подходивший к топу ее бикини цвета зеленого лайма. В подписи говорилось что-то типа: пока не доберемся до юга Франции, единственное место позагорать нагишом – это на яхте добряка, который все мои селфи лайкает. Ржачка. – Могла быть чья угодно яхта.
– Думаешь, моя жена не узнает мою яхту, когда увидит ее?
– Ну так… скажи ей, что я попросила попользоваться яхтой. Скажи ей, что я со своим дружком была. – Она уперлась руками в край стола, сжав руками груди так, что они сошлись вместе, и наклонилась поцеловать его. – Врать тебе не придется, – выдохнула она.
Он вместе с креслом откатил от нее так, что было не дотянуться.
– Я ей уже другую историю поведал.
Бекки выпрямилась, обхватила себя руками.
– Что ж ты ей поведал?
– Что ты без моего спроса стянула ключи с моего стола. Что, должно быть, отправилась поразвлечься. Жена спросила, не намерен ли я тебя уволить. Я сказал, что ко времени открытия духу твоего в магазине не будет. – Родж подтолкнул к ней через стол маленькую картонную коробочку. – Пока он не притронулся к ней, Бекки и не замечала ее. – У меня в машине кое-какое твое барахло. И у тебя в комнатушке есть кое-что из моих вещей. Вот, по-моему, и все.
– Что сказать? Дерьмово. Полагаю, придется нам поосторожней быть. Дерьмово, впрочем, и что тебе приходится меня в шею с работы гнать. У меня были свои планы на несколько следующих зарплат. А еще дерьмово, что ты по первому же побуждению врал своей жене так, что ославил меня какой-то мерзкой воровкой.
– Бобка, – вскинул он взгляд. – Я ни о единой минуте не жалею. Ни единой. Но пожалею, если протянется еще одна минута.
Так. Вот оно.
Он еще раз слегка подтолкнул коробочку:
– Тут еще кое-что для тебя. Знак моих чувств.
Бекки распечатала картонку, достала маленький черный бархатный футляр. В нем оказался серебряный браслет, сделанный в виде нотных линеек с музыкальной фразой и выложенным фальшивыми бриллиантами скрипичным ключом. Дешевка, которую они никак сбыть не могли.
– Ты была музыкой моих дней, крошка. – И это тоже прозвучало дешевкой. Подошло бы для карточки с соболезнованием.
Бекки швырнула черный бархатный футляр на стол.
– Мне это дерьмо не нужно. Ты соображаешь, что ты делаешь?
– Ты знаешь, что я делаю. Не надо усугублять. И без того тошно.
– Как ты можешь выбрать ее, а не меня? – Бекки стало трудно дышать. В конторе стоял горьковатый запах лагерного костерка, смрада пожарища Окала, свежего воздуха взять было неоткуда. – Ты ж ее ненавидишь. Ты говорил мне, что голоса ее не выносишь. Ты целый день тратишь, чтобы сообразить, как избавиться от того, чтоб с ней время проводить. И потом. Что тебе терять? Ты говорил мне, что у тебя брачконтракт. – Ей казалось, что она ведет взрослый разговор и выражается по-взрослому: «брачконтракт».
– Есть у меня, есть добрачное соглашение.
У нее еще больше сдавило горло. В голосе его звучала грубая, почти отчужденная расторопность. Как будто он обсуждал внутренний распорядок в магазине с новой работницей.
– Чушь это все, – бросила она. – Это так, по-твоему, все заканчивают? Ты, блин, умом тронулся, если думаешь, что меня можно просто так отбросить, как использованный гондон.
– Эй, полегче.
– Что-то, куда ты слил, и больше смотреть на это не желаешь.
– Не надо. Бобка…
– Кончай меня так называть!
– Бекки. – Он сплел пальцы и устало опустил взгляд в ковшик из ладоней. – Все кончается. Дорожи славными временами.
– И выметайся к едрене фене. С моим говенным браслетом за полцены.
– Умерь голос! – рявкнул он. – Кто знает, кто рядом шастает? Анна Меламед из «Для ванны и для тела» с моей женой приятельницы. Лично я думаю, что Анна и подсказала ей заглянуть в твой Инстаграм. Видела, должно быть, нас вместе уезжающими на «Ламборджини», или еще что. Кто знает, что Анна наболтала моей жене?
– Кто знает, что я могу сказать.
Родж вздернул подбородок, впился в нее взглядом.
– Что это значит?
– Это тебе урок был бы. Что не так? – Она хотела сказать, что раз уж его жена про них знает, так и нет больше причины разбегаться. Если уж выбирать между прелестями его 48-летней супруги и ее, то вполне себе представляет, кого из них Родж выбрал бы.
– Даже не думай об этом.
– Почему же?
– Потому, что я хочу, чтоб было тихо-мирно. Стараюсь покончить с этим тихо-мирно. Стараюсь уберечь нас обоих. Ты заявишься к ней с байкой про то, как мы спали вместе, она же подумает, что ты просто недовольная работница, кому на дверь указали.
– Я не крала твою яхту, надутый ты индюк. Думаешь, она бы поверила в это дерьмо, если б со мной поговорила?
– Думаю, она бы поверила, что ты улизнула отсюда с парой бриллиантовых сережек за восемьсот долларов, потому как ты использовала свою карточку, чтоб оформить их вынос из магазина в декабре, и больше они уже не возвращались.
– Что за бредятину ты несешь? Не крала я никаких сережек за восемьсот долларов.
– Рождество, – напомнил он. – Гостиница.
– Гостиница? – переспросила она. Вначале не въехала… а когда въехала, вспомнила ночь, когда он подарил ей револьвер с перламутровой рукояткой, ночь, когда она ради него навешала на себя драгоценностей на полмиллиона долларов.
– Когда я взял все те драгоценности, чтоб мы с тобой позабавились, я воспользовался твоей карточкой допуска, а не своей. Полагаю, сережки мы потеряли, когда в номере прибирались. Чистая случайность. Мы оба задолбались до потери пульса. Суть в том, что они пропали после того, как ты их вынесла.
Потребовалась минута, чтобы эта мысль – и все с нею связанное – дошло до нее.
– Ты знал, что порвешь со мной, еще тогда, в декабре, – произнесла она тихо, неверяще. Больше говоря сама с собой, чем с ним. – Полгода назад. Ты уже знал, что отделаешься от меня, вот и удумал такую хрень, чтоб выставить меня воровкой. Ты удумал этот дерьмовый шантаж полгода назад. – Она ни на секунду не поверила, что те серьги были беспечно забыты в гостинице. Они не были случайностью: они были – страховкой.
– Нет, Бобка, – покачал он головой. – Ужасно, что ты даже подумала так.
– Ты что с ними сделал-то? С сережками?
– Без понятия, что с ними стало. Честно, не знаю. Знаю только, что они так и не вернулись. Послушай. Мне противно даже, что приходится говорить обо всем этом. Я женат больше лет, чем ты прожила, и я не дам какой-то истеричной мстительной соплячке исковеркать мне жизнь только потому, что ей хочется то, чего у нее быть не может.
Она почувствовала озноб, дрожь пробирала, знобило до того, что она почти ждала, что увидит собственное дыхание.
– Так с людьми нельзя. Это неправильно.
Родж вскинулся в кресле, слегка повернулся и вытянул ноги, скрестив их. Впервые она заметила у него небольшой пивной животик, мягкий поясок жира, свисавший на ремень.
– Я хочу, чтоб ты ушла домой, малышка. Ты расстроена. Тебе нужно время побыть одной, прочувствовать, что тебе надо прочувствовать. Веришь ты или нет, но я тоже скорблю. Ты не единственная, кто понесла утрату.
– Ты-то что утратил? Ты ничего не потерял. У тебя все, что и всегда было.
– У меня нет тебя. Я об этом скорблю. – Он глянул на нее сквозь опущенные ресницы. – Держись. Будь благоразумна. Не пытайся и не связывайся со мной и, ради бога, не обращайся к моей жене. Давай не будем тупить. Я хочу лишь самого лучшего для нас обоих.
– Ты скорбишь? Ты, блин, скорбишь?
– Верь мне не верь, но это так. Меня тошнит от того, что мы не можем закончить все… на более позитивной ноте.
Ее передернуло. Ее бросало то в лихорадочный жар, то в холод. Она в самом деле думала, что ее стошнит.
– Я не скорблю по тебе, – сказала Бекки. – И никто никогда не станет.
Он вопросительно взглянул на нее, наморщив лоб, но она не сказала больше ничего. Сама того не замечая, она отступала назад, пока не задела бедром край открытой двери. Толчок наполовину отвернул ее от Роджа, она подалась, резко развернулась и вышла из магазина. Она не бежала. Вышагивала очень церемонно, едва сгибая ноги, – никакой спешки.
Отсутствовала она всего с полчаса.