Джо Аберкромби – Прежде чем их повесят (страница 83)

Сказки про демонов, копание в земле и древние мокрые развалины не занимали Ферро. Перед ее мысленным взором лежала разрушенная империя Гуркхула. Жители истреблены. Император позабыт. Города обращены в пыль. Власть империи — угасающие воспоминания. Мысли Ферро были заняты лишь смертью и отмщением. Она улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Но зачем тебе я?

— А кто сказал, что ты очень мне нужна?

Ферро фыркнула.

— Не нужна была бы, стал бы ты меня терпеть!

— Это верно.

— Тогда зачем?

— Потому что к Семени нельзя прикоснуться. На него даже смотреть больно. Мы вошли в разбитый город с армией императора после поражения Гластрода — искали выживших. Не нашли никого. Кругом только ужас, развалины и трупы. Столько, что не сосчитать. Мы хоронили тысячи — по сто трупов в одной яме — по всему городу. Работа была долгой, и пока мы были заняты, солдаты нашли что-то странное в развалинах. Их командир завернул находку в свой плащ и принес Иувину. К вечеру он зачах и умер, и его солдатам не поздоровилось. У них выпали волосы, тела высохли. За неделю все сто стали трупами. Но Иувин остался невредим. — Байяз кивнул в сторону повозки. — Вот зачем Канедиас сделал ящик, вот почему мы везем его с собой. Для защиты. Никто из нас не защищен. Кроме тебя.

— Почему я?

— Ты никогда не задумывалась: почему ты не такая, как все? Почему ты не видишь цветов? Почему не чувствуешь боли? Ты — такая, какими были Иувин и Канедиас. Как Гластрод. Каким был сам Эус, если на то пошло.

— Кровь демонов, — пробормотал Ки. — Благословение и проклятие.

— Что ты имеешь в виду? — сердито спросила Ферро.

— Ты потомок демонов, — уголок рта изогнулся в понимающей усмешке. — Все это было давно — в старые времена, а то и раньше, но все равно — ты не совсем человек. Ты — пережиток. Последняя слабеющая нить крови с другой стороны.

Ферро уже распахнула рот для проклятия, но Байяз остановил ее.

— Бесполезно спорить, Ферро. Я не взял бы тебя с собой, будь у меня хоть малейшие сомнения. И тебе нет смысла с этим спорить. Тебе бы радоваться. Это редкий дар. Ты можешь дотронуться до Семени. Может быть, ты единственная на весь Земной круг. Только ты можешь коснуться его и только ты можешь взять его на войну. — Байяз наклонился ближе и зашептал: — Но только я могу его зажечь. Так жарко, чтобы весь Гуркхул превратить в пустыню. Так жарко, чтобы лишь горький пепел остался от Кхалюля и всех его слуг. Так жарко, чтобы даже ты согласилась, что месть твоя полна. А теперь идешь? — И Байяз, щелкнув языком, снова направил лошадь на мост.

Ферро, хмурясь в спину старому розовому, направила свою лошадь следом, кусая губу. Она почувствовала вкус крови. Кровь есть — боли нет. Очень не хотелось верить ни единому слову мага, но что спорить: она не такая, как все. Ферро вспомнила, как однажды укусила Аруфа, и тот сказал, что у нее, наверное, мать — змея. А почему бы не демон? Ферро хмуро смотрела сквозь прорези в металле на беснующуюся далеко внизу воду и думала о мести.

— Не так уж важно, чья у тебя кровь. — Девятипалый ехал рядом. Держался на лошади все так же плохо, смотрел в сторону и мягко говорил: — Мне отец часто повторял: «Мужчина сам выбирает». Уверен, что к женщинам это тоже относится.

Ферро не ответила. Она натянула поводья, отставая от остальных. Женщина, демон, змея — какая разница. Ее заботит только одно — как наказать гурков. Ее ненависть — сильная, глубокая, теплая и знакомая — ее старая подруга.

Больше она не может доверять никому.

Все, кроме Ферро, были уже на мосту. Она обернулась, чтобы окинуть взглядом их путь по разрушенному городу и развалины, наполовину скрытые на дальнем берегу саваном мелкого дождя.

— С-с-с! — Ферро дернула поводья, вглядываясь; глаза рыскали по сотням пустых окон, по сотням дверных проемов, по сотням трещин, провалов и дыр в потрескавшихся стенах.

— Что там? — спросил беспокойно Девятипалый.

— Что-то. — Но сейчас она не видела ничего. Вдоль крошащейся насыпи припали к земле бесконечные ряды пустых и безжизненных домов.

— Тут не осталось ничего живого, — сказал Байяз. — Скоро ночь, и я только и мечтаю о крыше, которая защитила бы мои старые кости. Тебе померещилось.

Ферро нахмурилась. Ее глазам — человечьим или демонским — ничего не мерещилось. Что-то было там, в городе, — Ферро чувствовала это.

Кто-то следил за ними.

Удача

— Луфар, вставай.

Джезаль с трудом продрал глаза. Свет был такой яркий, что он не сразу понял, где находится; он ворчал и моргал, прикрывая рукой глаза. Кто-то потряс его за плечо. Девятипалый.

— Нам нужно идти.

Джезаль сел. Солнце било в узкую комнату, прямо в лицо, и подсвечивало столбики пыли.

— Где все? — прохрипел Джезаль, еле ворочая непослушным со сна языком.

Северянин мотнул косматой головой в сторону высокого окна. Прищурившись, Джезаль рассмотрел только стоящего там брата Длинноногого, который, сцепив за спиной руки, смотрел в окно.

— Наш навигатор любуется видами. Остальные на улице — занимаются лошадьми, проверяют дорогу. Я подумал, что несколько минут ты еще можешь поваляться под одеялом.

— Спасибо. — Джезаль повалялся бы и несколько часов. Он пошевелил языком, облизнул ноющие дыры на месте зубов, тронул болячки на губе: как они болят сегодня? Припухлость постепенно спадала, Джезаль уже почти привык к ней.

— Держи.

Девятипалый кинул Джезалю галету. Джезаль попытался поймать ее, но уронил в грязь — руки со сна еще плохо слушались.

— Немножко пыли не страшно.

— Думаю, да. — Джезаль подобрал галету, слегка отряхнул тыльной стороной ладони и откусил сухой кусок, стараясь действовать здоровой стороной рта. Он отбросил одеяло, перекатился и с усилием поднялся с земли.

Логен наблюдал, как Джезаль сделал несколько пробных шагов, раскинув руки в стороны для равновесия и зажав в кулаке галету.

— Как нога?

— Бывало хуже. — Впрочем, бывало и лучше. Он шел, как театральный хромой, больная нога не сгибалась. Коленка и лодыжка болели, стоило перенести вес тела на ногу, но Джезаль мог ходить — и с каждым днем все лучше. Добравшись до стены из грубого камня, Джезаль закрыл глаза и сделал глубокий вдох, не зная — смеяться или плакать просто потому, что снова может стоять на ногах.

— Теперь я буду радоваться каждому шагу.

Девятипалый улыбнулся.

— Это день-два, а потом опять будешь жаловаться на еду.

— Не буду, — твердо сказал Джезаль.

— Договорились. Значит, неделя. — Логен пошел к окну в дальнем конце комнаты, отбрасывая длинную тень на пыльный пол. — А пока, кстати, взгляни-ка.

— На что? — Джезаль допрыгал до брата Длинноногого и оперся на изъеденную колонну рядом с окном, тяжело дыша и потряхивая больной ногой. Потом он выглянул в окно и разинул рот.

Видимо, они находились высоко. Наверное, на вершине крутой горы, нависшей над городом. Только что взошедшее солнце оказалось на уровне глаз Джезаля, бледно-желтое в утренней дымке. Небо над головой было чистое и бледное, только несколько белых перьевых облаков застыли неподвижно.

Даже в развалинах, через сотни лет после падения, Аулкус выглядел потрясающе.

Обвалившиеся крыши тянулись далеко, выщербленные стены были ярко освещены или тонули в тени. Величавые купола, летящие башни, прыгающие арки и гордые колонны высились над суетой. Джезаль различал провалы просторных площадей и широких проспектов, зияющий шрам справа, где река протекала по каменному лесу. На поверхности бегущей воды играли блики. Куда ни посмотри, мокрый камень блестел на утреннем солнце.

— Вот почему я люблю путешествовать, — вздохнул Длинноногий. — Одним махом, в единый миг все путешествие обрело смысл. Можно ли где-то еще увидеть подобное? Сколько из живущих видели это? Мы втроем стоим у окна в историю, у ворот в давно забытое прошлое. Больше меня не будет манить светлый Талин, или Уль-Нахб, сияющий под лазурной чашей неба, или гордая Осприя, раскинувшаяся на горных склонах и сверкающая огнями, как звездами на вечернем небе. Отныне и вовеки мое сердце принадлежит Аулкусу. Поистине — жемчужина городов. Неописуемо великолепный в смерти — и кто сумеет хотя бы представить, каким он был в жизни? Кто не застыл бы в изумлении перед величием этого вида? Кого не поразил бы благоговейный страх от…

— Куча старых домов, — проворчала Ферро за его спиной. — И давно пора от них проваливать. Складывай пожитки. — И она, повернувшись, двинулась к выходу.

Джезаль хмуро посмотрел через плечо на блестящую полосу развалин, теряющихся в далекой дымке. Что и говорить, конечно, великолепно, но еще и страшно. Великолепные здания Адуи, мощные стены и башни Агрионта; все, что Джезаль почитал величественным, теперь казалось дешевой и слабой копией. Он чувствовал себя тощим, необразованным мальчишкой из маленькой варварской страны в незначительном безвременье. Он с радостью повернулся спиной к жемчужине городов, оставив ее в прошлом, которому она принадлежала. Сниться Аулкус ему не будет.

Разве что в кошмарах.

Время уже близилось к полудню, когда они все-таки набрели на единственную в городе площадь, где было полно народу. Громадное пространство — и толпа от края до края. Неподвижная беззвучная толпа. Толпа, вырезанная из камня.

Там были статуи любого вида, размера и материала. Черный базальт и белый мрамор, зеленый алебастр и красный порфир, серый гранит и еще сотня всяких камней — Джезаль и названий-то их не знал. Разнообразие статуй поражало, но у всех было одно общее — и оно действительно беспокоило. Ни у одной не было лица.