Джо Аберкромби – Прежде чем их повесят (страница 80)
Глокте полагалось бы тараторить без умолку от страха, но он не мог отделаться от единственной мысли: когда в последний раз женщина была сверху?
Наставник фыркнул.
— Ты совсем меня не знаешь? — он всхлипнул, наполовину смеясь, наполовину рыдая; на глаза навернулись слезы — от странной смеси боли и веселья. — Наставник Глокта, приятно познакомиться! Мне плевать, что ты делаешь, и ты это знаешь. Угрожать? Тебе придется придумать нечто покруче, рыжая шлюха!
Витари яростно вытаращила глаза. Плечо двинулось вперед, локоть назад, чтобы надавить как можно сильнее.
«Точно. Хватит, чтобы прорезать шею до больного позвоночника».
Глокта почувствовал, как губы сложились в хилую усмешку, мокрую от слюны.
«Сейчас».
Он слышал хриплое дыхание Витари через маску.
«Давай».
Холодное лезвие прижалось к шее — такое острое, что еле чувствовалось.
«Я готов».
Витари издала долгое шипение, высоко подняла нож и вонзила в дерево у головы Глокты. Она поднялась и отвернулась. Глокта закрыл глаза и несколько мгновений просто дышал.
«Еще жив».
В горле оставалось непонятное чувство.
«Облегчение или разочарование? И как отличить?»
— Пожалуйста.
Это было сказано так тихо, что Глокта сначала решил, что ослышался. Витари повернулась к нему спиной, опустив голову, сжав кулаки, и дрожала.
— Что?
— Пожалуйста.
«Это точно сказала она. И через силу».
— «Пожалуйста»? Думаешь, тут есть место для «пожалуйста»? Да с какого черта мне спасать тебя? Ты приехала шпионить для Сульта. Ты не делала ничего, только путалась под ногами с самого начала! Тебе бы я доверился в последнюю очередь, а я не доверяю никому!
Витари снова повернулась к нему, потянулась руками к завязкам на затылке и стянула маску. Открылась резкая линия загара: коричневая кожа вокруг глаз, на лбу и на шее, белая — вокруг рта и розовая полоска на переносице. Лицо Витари оказалось гораздо мягче, намного моложе и проще, чем ожидал Глокта. И больше она не выглядела пугающей. Она выглядела испуганной и отчаявшейся. У Глокты возникло удивительно нелепое ощущение, словно он ошибся дверью и застал кого-то голым. Он даже чуть не отвел глаза, когда Витари опустилась перед ним на колени.
— Пожалуйста. — Ее глаза набухли слезами, губы дрожали, словно она готова разрыдаться.
«Мимолетные видения тайных надежд под порочной оболочкой? Или просто она хорошая актриса?» Глокта почувствовал, как дерагается веко.
— Я не ради себя, — почти прошептала она. — Пожалуйста. Умоляю.
Глокта задумчиво погладил шею. Отняв ладонь, он заметил на кончике пальца кровь. Крохотное коричневое пятнышко. Трещинка. Разрезик. «Хоть на волосок дальше, и я залил бы кровью этот замечательный ковер. Только на волосок. Жизнь у каждого зависит от таких мелочей. Так почему я должен спасать ее?»
Но он знал, почему.
«Потому что я не спас многих».
Он с трудом повернулся на сундуке спиной к Витари и принялся растирать мертвую плоть левой ноги. Потом вздохнул и рявкнул:
— Ладно.
— Вы не пожалеете.
— Уже жалею. Черт, дурею от женского плача! И будешь сама таскать свой проклятый багаж!
Глокта повернулся, выставив палец, но Витари уже была в маске. Глаза сухие, прищуренные и жестокие. Из таких глаз не может пролиться ни слезинки.
— Не беспокойтесь. — Витари дернула цепь, обернутую вокруг запястья, и крестообразный нож, выскочив из крышки сундука, шлепнулся в ожидающую ладонь. — Я путешествую налегке.
Глокта смотрел на отражения огней в спокойной глади бухты. Колеблющиеся пятна — желтые, красные; белые искорки в черной воде. Иней ровно и спокойно налегал на весла; его лицо без всякого выражения наполовину освещали мерцающие огни в городе. За ним сидел сгорбившись Секутор и сердито смотрел на воду. Дальше, на носу лодки, сидела Витари, был виден только ее смутный силуэт. Весла почти бесшумно погружались в море и гладили воду. Даже не чувствовалось, что лодка движется. Казалось, что темный полуостров медленно скользит прочь, во тьму.
«Что я сделал? Обрек целый город на смерть или рабство — ради чего? Ради чести короля? Тупой полудурок, который не в силах управлять своими кишками, а не то что страной. Ради собственной гордости? Ха. Я давно потерял ее, вместе с зубами. Ради похвалы Сульта? Боюсь, наградой мне станет пеньковый гастук».
Еще можно было разглядеть силуэт скалы на фоне черного ночного неба и цитадель на вершине. И еще тонкие пики шпилей Большого храма. Все уплывало в прошлое.
«Что я мог сделать иначе? Мог связать свою судьбу с Эйдер и остальными. Отдать город гуркам без сражения. Изменилось бы что-нибудь?»
Глокта сердито облизнул пустые десны.
«Император все равно прописал бы слабительное. Сульт все равно послал бы за мной. Мелкие различия даже и комментировать не стоит. Как сказала Шикель? Немногие могут выбирать».
Подул холодный ветер, и Глокта поплотнее запахнул пальто, сложил руки на груди и поежился, шевеля затекшей ногой в сапоге, чтобы разогнать кровь. Город — всего лишь россыпь мелких огней, далеко-далеко.
Все, как и сказала Эйдер, — архилектор и ему подобные только и могут ткнуть в карту и сказать, что эта точка или та — наша. Губы Глокты изогнулись в улыбке.
«А после всех усилий, всех жертв, после интриг, заговоров и убийств мы даже не можем удержать город. Зачем вся эта боль?»
Ответа, разумеется, он не получил. Только спокойный плеск волн в борт лодки, тихий скрип уключин и успокаивающее хлюпанье весел о воду. Глокта хотел бы чувствовать отвращение к самому себе. Чувствовать вину за то, что сделал. Жалость к тем, кого бросил на милость гурков.
«Другие могут. И я мог, давным-давно».
Но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей усталости и неотступной ноющей боли, которая поднималась по ноге, через спину к шее. Глокта поежился, откинувшись на сиденье, как всегда пытаясь найти не такое болезненное положение.
«В конце концов, не стоит себя казнить. Казнь и так состоится уже скоро».
Жемчужина городов
Теперь он, по крайней мере, мог ехать верхом. Шину сняли утром, и израненная нога Джезаля больно стукалась на ходу о бок лошади. Онемевшие неуклюжие пальцы вцепились в поводья, рука ослабла и болела без повязки. Зубы гулко клацали в такт ударам копыт по разбитой дороге. Но все же он выбрался из повозки — и это уже кое-что. Теперь даже мелочи могли доставить большую радость.
Остальные ехали хмурой, молчаливой группой, мрачные, как на похоронах, — и Джезаль понимал их. Такое уж мрачное место. Равнина из грязи. Из потрескавшегося камня. Из безжизненного песка. Небо по-прежнему нависало белой пустотой, тяжелой, как свинец, обещающей дождь, но не дающей ни капли. Путники ехали, прижимаясь к повозке, словно сгрудившись, чтобы согреться — единственные теплые существа в протянувшейся на сотни миль холодной пустыне, единственные двигающиеся существа посреди застывшего во времени пространства, единственные живые в мертвой стране.
Мощеная дорога была широкой, но камни потрескались и кое-где вылезали. Местами не хватало целого ряда булыжников, местами их полностью скрывали потоки грязи. Мертвые пни торчали из земли по обе стороны дороги. Байяз, видимо, заметил, как разглядывает их Джезаль.
— Аллея величавых дубов тянулась вдоль дороги на двадцать миль от городских ворот. Летом листья дрожали на ветру над равниной. Иувин посадил эти деревья своими руками, в старое время, когда империя была юной, еще задолго до моего рождения.
Безобразные пни, серые и высохшие, еще хранили отметины пил.
— Выглядят так, как будто их спилили несколько месяцев назад.
— Многие, многие годы назад, мой мальчик. Когда Гластрод захватил город, он повалил их, чтобы топить свои горны.
— Но почему они не сгнили?
— Даже гниль — форма жизни. А здесь нет никакой жизни.
Джезаль сглотнул и нахохлился, глядя, как проплывают мимо стволы высоких мертвых деревьев, словно ряды надгробий.
— Мне тут не нравится, — пробормотал он чуть слышно.
— Думаешь, мне нравится? — строго нахмурился Байяз. — Думаешь, остальным нравится? Человеку приходится иногда делать то, что ему не нравится, — если он хочет, чтобы его помнили. Только в борьбе, а не в праздности, завоевывают славу и честь. В сражении, а не в мире, добывают богатство и власть. Все эти вещи тебя больше не интересуют?
— Интересуют, — пробормотал Джезаль. — Наверное…
Но особой уверенности он не ощущал. Он вгляделся в море безжизненной грязи. Ни малейших признаков чести он не увидел, не говоря уж о богатстве, да и непонятно было — откуда здесь взяться славе или известности. Он уже широко известен единственным пяти людям на сотню миль вокруг. Кроме того, Джезаль начинал подозревать, что долгая бедная жизнь в полной безвестности — не такая ужасная штука.
Возможно, вернувшись домой, он попросит Арди выйти за него. Он повеселился, представив улыбку Арди, когда он сделает предложение. Несомненно, она заставит его томиться в ожидании ответа. Несомненно, будет его дразнить. И несомненно, ответит «да». Ну что, в самом деле, может случиться ужасного? Ее отец рассердится? Заставит их жить на жалованье офицера? Ненадежные друзья и тупые братья будут потешаться у него за спиной над тем, как низко он пал? Джезаль чуть не рассмеялся, что когда-то считал все это важным.
Жизнь в трудах и рядом с любимой? Съемный дом в непрестижном районе города, с дешевой мебелью, но уютным очагом? Ни славы, ни власти, ни богатства, но зато теплая постель, в которой ждет его Арди… Такая судьба теперь уже вовсе не казалась ужасной — после того, как он смотрел в лицо смерти, жил на миску овсянки в день — и радовался, спал один под ветром и дождем.