Джио Россо – Добрые злые сказки (страница 2)

До мировых космических станций тысячи световых лет. Скинут скафандр, ставший ненужным. Стало дышать легко. И по глубоким космическим лужам можно гулять босиком. Звездная пыль в волосах и на коже. Я излучаю свет. Мимо идущий Лунный Прохожий, мне подает билет. За поворотом виднеется Ригель — ярко горящий глаз. Цирк-шапито на метеорите, клоун приветствует нас. Жонглеры с Марса, гимнастки с Венеры, птицы с далекой Земли. Мимо летят, повинуясь ветру, звездные корабли. Вот майор Том, в баре за стойкой в джин добавляет лёд. Тоже потерянный, но еще стойкий, хочет собрать звездолет. Я улыбаюсь, шагаю беспечно, слушаю лунный блюз. Я выбираю космос и вечность. И навсегда остаюсь. Рядом шагает беспечное детство, сказкой с цветных страниц. Космос теперь — мое королевство. Я – его Маленький Принц.

Игра

Мы играли весело целый год: я стоял на месте, ты шла вперёд. Ты держалась курса, я метил в цель. В промежутках были: коньяк, постель, сигареты, кофе, цветной экран, поезда, подземки, огни реклам. Кавардак, сумятица, ерунда; ничего о нежности, ни-ко-гда.

Это было правилом для двоих: ничего не значащий перепих. Не касаться сердца, не лезть в нутро, счёт вести по станциям на метро. Знать привычки тела, но не души, нет обета верности – нет и лжи. Не учить, не строить, не приручать. Проходить маршрутом: такси-кровать. Не стрелять в затылок, не бить под дых – это было правилом для двоих.

Это было правильным – мир жесток. Если только выставишь голый бок, если только скинешь с себя броню, то сейчас же выкосят на корню. Если дашь предательски слабину, то разбитым бригом пойдёшь ко дну. А решишь открыться, ну что ж, держи: получай картечью по струнам жил. Будь сожжённым заживо, но терпи, только опыт в памяти закрепи. А любовь – лишь фикция, просто страсть, половые фрикции, пот и грязь. Коматоз рассудка, прыжок во тьму. Ни к чему нам всё это. Ни к чему.

Мы играли весело целый год: покрывался звёздами небосвод, снег летел на шапки, свистел Борей, теплотрассы нежили голубей. Ты смеялась весело и легко, и ловила искорки языком. И зачем-то в рёбрах сердечный ком трепыхался каменным мотыльком. И зачем-то я растерял запас всех банальных слов, всех избитых фраз. Растворились уличный шум и гам, и народ, что двигался по домам. Я стоял, заполнившись вдруг свинцом, и держал в ладонях твоё лицо, повторяя пальцами контур скул.

Я пропал, любимая, я продул.

«Двадцать третьего числа…»

Двадцать третьего числа такого-то года и такого-то месяца, я арендую старый Кадиллак цвета сигаретного дыма, и поеду в Голливуд, терпким черешневым вечером, шурша по асфальтовой коже