Джинн Райан – Харизма (страница 11)
– Привет, Эйслин. Ты сильно проголодалась?
– Ммм, не очень.
– Не против визита к нашим длинноруким друзьям?
Как будто я хоть раз отказывалась поиграть с шимпанзе.
– Конечно.
Она идет вниз по тихому коридору, удаляющемуся от столовой.
– Какое облегчение – на один день отвлечься от бумажной работы.
Я знаю, что нужно проявить дружелюбие, прежде чем перейти к делу, но я не могу удержаться и спрашиваю прямо:
– Так что, Сэмми, ну, подходящая кандидатура?
Она подмигивает мне.
– Что ж, я еще не могу сообщить тебе никаких деталей, но инструкции оставляют нам достаточно свободы действий.
– Спасибо вам за все, что вы делаете. Для нас нет ничего важнее.
Я ожидаю, что мы направимся наружу, к куполам вольеров, где обычно играют шимпанзе, но доктор Стернфилд останавливается у лифта. На нем нет никаких надписей, а чтобы им воспользоваться нужен ключ. Мы спускаемся на два этажа, а потом идем по извилистому коридору к зоне, которую я еще не посещала. Кондиционеры здесь работают на полную. Когда мы подходим к тяжелой двери, доктор Стернфилд поворачивается глазом к сканеру сетчатки и вводит код на клавиатуре. Я еще ни разу не видела лабораторию, защищенную настолько хорошо.
За дверью оказывается комната, залитая светом полного спектра, но меня пробирает дрожь от страха замкнутого пространства. Здесь даже холоднее, чем в коридоре, а пахнет будто дезинфицирующим спиртовым раствором.
Мы проходим вдоль клеток и приближаемся к одной, на которой написано «Руби». Она – мой любимчик, и Штеффи, присматривавшая за ней, давала мне покормить обезьяну, когда та была еще детенышем. Хотя Руби должна была привыкнуть к людям, она все еще прячется, если голоса вокруг становятся слишком громкими. Могу ее понять.
Мы останавливаемся у ее клетки. Руби торопливо подходит к решетке и высовывает свою узловатую руку, будто хочет, чтобы мы пожали ее. Впервые такое вижу. Доктор Стернфилд усмехается и похлопывает ее по длинным пальцам. Руби крутится перед нами, будто позируя для фото, и я готова поклясться, что она улыбается.
Доктор Стернфилд наклоняется ко мне и шепотом, хотя рядом больше никого нет, произносит:
– Харизма.
– Она ей определенно присуща. Но как вы выдрессировали ее?
Она чешет макушку Руби.
– Выдрессировала? Думаю, ты не понимаешь. Я дала ей средство, о котором тебе говорила – для коммуникабельности. «Харизма», или CZ88, если ты предпочитаешь официальное наименование.
Кровь приливает к голове так быстро, что я едва удерживаюсь на ногах.
– Что? У вас уже есть метод лечения? Я думала, вы только ведете исследования.
Её глаза блестят.
– Ну, мне нужно быть осторожной насчет того, что и кому я говорю. Но интуиция подсказывает, что тебе, Эйслин, можно доверять. Как бы там ни было, я начала работать над этим еще студенткой, когда изучала медицину. Шимпанзе – второе тестирование на млекопитающих. В первой группе были крысы, очаровательнее которых ты вряд ли встретишь.
Сердце все громче колотится в моей груди.
– Ух ты. Ух ты.
Я позволяю Руби взять меня за руку, просунутую между прутьями решетки.
– Она такая дружелюбная. На скольких шимпанзе вы уже это проверили?
– На пяти. Иногда тут целая компания приматов собирается.
– Держу пари, Штеффи это нравится.
Глаза доктора Стернфилд на мгновение вспыхивают, а потом она улыбается:
– Ага, она этим наслаждается.
Я наблюдаю за Руби, которая, кажется, танцует.
– Кажется, она действительно счастлива. Вы можете это измерить?
Доктор Стернфилд поджимает губы.
– У людей это измеряется лишь субъективно, а о животных и говорить нечего. Но мы можем измерить стресс. А уровень норэпинефрина, кортизола и адреналина у Руби значительно снизился.
Чтобы определить, что на вечеринке мои гормоны стресса зашкаливали, несмотря на пиво, не понадобилось бы анализа крови. Каков мой нормальный уровень счастья? Когда я переписываюсь с Джеком в Интернете, мои показатели, несомненно, поднимаются. Но сейчас? Низкие, несопоставимо низкие.
Доктор Стернфилд продолжает.
– Неважно, насколько счастливы шимпанзе, все равно между тестированием на животных и клиническими испытаниями с участием людей есть огромная пропасть. Знаешь, как называют эту пропасть те, кто занимаются исследованиями и разработкой новых лекарств? Долина смерти. Где прекрасные, совершенные проекты встречают безвременный конец.
Она упоминала «долину смерти» и раньше, но никогда эти слова не вызывали у меня такого острого приступа разочарования.
– Вы не можете позволить этому проекту умереть. Он может оказаться просто потрясающим.
Она печально улыбается.
– Я знаю. Поверь мне. Но быть «просто потрясающим» недостаточно, чтобы в обозримом будущем получить одобрение по официальным каналам. Мой папа упорно настаивает на том, что «Nova Genetics» борется только с болезнями, и чем опаснее они – тем лучше.
Я тихо говорю:
– Иногда я думаю, что чувствовать себя так – хуже болезни.
Она вздыхает.
– Эйслин, я понимаю. К моменту, когда мир наверстает упущенное в части улучшения генов, я уже, наверное, без ходунков передвигаться не смогу.
У меня перехватывает дыхание.
– Так вы не собираетесь испытывать его на людях в ближайшее время?
Свежая порция слез собирается за моими веками, хотя я уверена, что выполнила норму прошлым вечером.
Ее взгляд становится холодным и стальным, и она словно пытается продырявить белую плитку пола носком туфли.
– Это совершенно нелепо! Представь только, сколько людей сломались под натиском стеснительности и социальных фобий – а я могла им помочь!
– Это открытие может подарить им новую жизнь.
Она оценивающе смотрит на меня.
– Я видела опросники, которые ты заполняла для исследования динамики отношений в вашей семье. Как мучительно ты стремишься высказывать свою точку зрения, быть услышанной – и в то же время боишься этого. Когда я поступила в колледж в четырнадцать лет, я была самой маленькой в классе, и у меня был самый писклявый голос, и я была неспособна поднять руку, даже если знала ответ.
О неспособности поднять руку я знаю все. О том, на что это похоже – будто что-то постоянно держит тебя на привязи, не давая оторваться от земли.
– Сложно поверить, что генная терапия может сделать кого-то смелее.
Она поджимает губы.
– Знаешь, личность
Я не могу представить гены как маленькие емкости, наполненные мусором или сокровищами, но доктор Стернфилд никогда не стесняется ярких метафор. Одно из первых объяснений принципа действия генной терапии, которое она мне дала, было таким: она предложила представить вирусный вектор как посылочный ящик, который адресован определенным тканям тела. Внутри ящика – измененная ДНК, которая сможет занять место дефектных генов или дать им команду действовать иначе. Вирус может вместить определенное количество ДНК, но если вы используете слишком мало, понадобится добавить ДНК-заполнитель – вы делаете то же самое, когда пакуете в посылку мелкие вещи.
Я пинаю пол, подражая доктору Стернфилд.
– Если бы вы смогли получить одобрение, сколько пройдет времени, пока вы не получите что-то, что можно испытать на людях?
Она наклоняет голову набок и смотрит на меня долгим взглядом.
– Оно готово сейчас.