Джина Чан – Изменчивость моря (страница 16)
– Не возражаешь, если я подсяду?
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, когда она опускается на сиденье напротив меня. Ее волосы развеваются, обрамляя лицо, и наполняют воздух между нами ароматом фрезии.
– У меня было предчувствие, что я найду тебя здесь, – сказала она. – Я жду, когда Джеймс заедет за мной.
Ее ногти – идеальные овалы мятного цвета на поверхности стола. Они поблескивают в тусклом свете бара. Кто-то начинает играть старую попсовую песню с тяжелыми басами, своего рода гимн танцпола, который больше подходит для занятий на велотренажерах или для дискотеки в клубе, чем для «Хэтти». Певец лает в такт, как тюлень, повторяя слова припева снова и снова, пока они не сливаются в полную бессмыслицу.
– Помнишь, как мы собирались на тусовки под эту песню? – улыбается Юнхи. – Ты всегда ее ненавидела.
– Неужели? – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал столь же легко и непринужденно, как у нее. Я пытаюсь вспомнить, какой была в колледже, но список моих тогдашних симпатий и антипатий теперь мне так же незнаком, как если бы они принадлежали совершенно другому человеку. – Я помню только, что тебе всегда требовалась целая вечность на подготовку. Чтобы ты вышла вовремя, приходилось врать, что вечеринка начнется на час раньше.
Во время учебы в Ратгерском университете мы с Юнхи жили с еще одной девушкой, которую почти не видели, поскольку осенью первого же курса у нее появился парень. Мы обосновались далеко от центра кампуса, но при этом достаточно близко к студенческим общежитиям, куда ходили на вечеринки – на каблуках, которые зимой скользили по тротуарам, из-за чего мы хватались друг за друга для устойчивости и визжали, когда ветер раздувал наши юбки. Выпитых шотов было недостаточно, чтобы согреть нас.
Юнхи смеется.
– Некоторые вещи не меняются, – говорит она. – Это сводит Джеймса с ума. – Она заказывает джин с тоником, делает глоток и корчит гримасу. – Боже, я и забыла, каким крепким его здесь делают.
Мы наблюдаем, как тает лед в ее напитке, пока она придумывает, что сказать дальше.
– Как у тебя дела? – наконец выдавливает она. – Знаю, в последние дни у нас было не особенно много возможностей поболтать. Просто я была так занята свадебными делами. Ну, ты знаешь.
Я не могу понять, можно ли это считать за неудачную попытку принести извинения.
– Справляюсь, – отвечаю я. – Полагаю, меня еще не уволили.
Юнхи вздыхает.
– И не говори. Весь отдел сейчас в крайне напряженной ситуации. На нас сильно давят тем, что мы должны привлекать новые инвестиции.
– Думаю, продажа Долорес решит эту проблему, – замечаю я.
– Так и будет, – говорит она приятным голосом, избегая встречаться со мной взглядом.
– Что происходит, Юнхи?
Она играется с бумажным подстаканником, медленно разрывая его на кусочки, и мне хочется крикнуть ей, чтобы она прекратила. Начинает звучать новая песня, попса про то, как классно поздно просыпаться воскресным утром и печь банановые блинчики. Про все самые отборные глупости, о которых только можно спеть.
– Не знаю, зачем ты утруждала себя поиском меня, если даже не хочешь рассказать побольше о своей свадьбе.
Она пристально смотрит на меня и делает еще один глоток, прежде чем ответить.
– Сегодня я пригласила тебя на ланч, – наконец произносит она. – Ты не ответила, и я решила, что ты меня игнорируешь. Не знаю, наверное, мне захотелось попытаться найти тебя. Поговорить.
– О чем ты хочешь поговорить? – уточняю я максимально спокойным голосом.
Она берет мои ладони в свои, до моего носа доносится прохладный лавандовый аромат ее лосьона для рук.
– Я беспокоюсь о тебе.
Я стряхиваю ее руки и нащупываю в кармане бумажник.
– Подожди, – говорит она. – Не уходи. Я не это имела в виду.
– Побеспокойся о себе, – огрызаюсь я.
Ее идеально выщипанные брови выгибаются дугой, она выглядит обиженной. Но вслух она произносит:
– Дай мне знать, если когда-нибудь захочешь все обсудить, как взрослые люди.
В конце концов, именно она встает первой, оставляя стакан с недопитым коктейлем.
Я выхожу из «Хэтти» в десять, брожу по парковке и пытаюсь вспомнить, где я оставила свою машину. Мой телефон жужжит, и я поначалу игнорирую его, но он продолжает звонить. Мое сердце подпрыгивает, когда определитель сообщает мне, что это неизвестный номер.
– Алло? – говорю я хриплым голосом.
На другом конце провода долгая тишина, а затем слышится плеск воды. Один. Я закрываю глаза. Я представляю себе монументальные стены воды, волны красного, зеленого, синего и фиолетового цветов, воду, которая не должна быть настолько теплой так далеко на севере. Видение глаз Долорес всплывает у меня в голове.
– Апа? – шепчу я.
Я представляю себе столкновения волн, рев океана. Место, где встречаются небо и океан, где обитатели глубин вырастают до мифических размеров, а вода так ярко блестит от загрязняющих ее веществ, что ночью освещает небо.
– Возвращайся домой, Апа, – прошу я. – Пожалуйста, возвращайся домой.
Щелчок, звонок обрывается. Остаюсь только я, одиноко стоящая на фоне фиолетово-серого неба, загрязненного светом Нью-Джерси под оранжевыми прожекторами почти пустой парковки.
Глава 6
– Нанеси немного белого в уголки, – сказала Юнхи.
Я повиновалась. Кончики моих пальцев блестели от сияющей пыли. Когда я моргнула, комната рассыпалась на полосы света, преломленные блестящими тенями для век.
– Кажется, мне что-то попало в глаза, – пожаловалась я.
– Тихо, – скомандовала она. Одним пальцем она аккуратно размазала тени в уголке моего левого глаза. – Теперь надо нанести золотые блестки на верхнее веко.
У Юнхи и ее сестер, Юн Кин и Ю Чжин, были двойные складки на веках – те тонкие полоски кожи, ради которых почти все девушки и женщины, которых мы знали, делали операцию сангапури[17], если не имели таковых с рождения. Однажды Умма предложила мне купить в корейском супермаркете специальный скотч, которым можно было заклеивать веки на ночь, пообещав, что со временем это поможет сформировать естественную складку. «Не понимаю, почему у тебя ее нет, когда у нас с твоим отцом есть», – вздыхала она, как будто виновата в этом была я.
– Ты же знаешь, что мне некуда, – напомнила я.
Я бы закатила глаза, но теперь Юнхи атаковала меня кистью, изучая с раздраженной сосредоточенностью, как будто я была сложным кроссвордом.
– Не болтай, – велела она. – Если вынудишь меня ткнуть тебе в глаз, пеняй на себя.
Нам было по пятнадцать, и в спальне Юнхи мы наносили макияж пробниками, которые ее мать принесла домой из магазина косметики в «Палисейдс-Парк», в котором она работала. Между нами стояла бутылка соджу[18], которую Юнхи украла из-под кровати своей сестры Юн Кин. С каждым глотком у нас все больше кружилась голова, а сладкий, скользкий вкус заставлял нас хихикать. В тот вечер мы собирались на нашу первую настоящую вечеринку – с мальчиками и алкоголем.
– Ты уверена, что Юн Кин не заметит? – спросила я.
Юнхи фыркнула.
– Кто, она? Она слишком занята поцелуями со своим парнем, чтобы беспокоиться о таких вещах.
Юн Кин была одной из самых красивых девушек, которых я когда-либо видела. У нее, второй по старшинству из девочек Ли, были длинные светло-каштановые от природы волосы и большие глаза с длинными ресницами, как у кей-поп айдола. Люди часто спрашивали у Юнхи, является ли Юн Кин наполовину белой, что сводило ее с ума.
Юн Кин встречалась с белым парнем по имени Джейсон, и это был секрет, о котором больше никто не должен был знать. Юнхи взяла с меня клятву хранить тайну, заставив положить руку на Библию в кожаном переплете с позолоченным обрезом, которую она получила после обряда конфирмации[19]. «Сестра, блин, убьет меня, если кто-нибудь узнает», – говорила она. Юн Кин была широко известна своей театральностью; зная, что ей может сойти с рук плохое поведение благодаря красоте, она, по-видимому, поднесла ножницы к длинным, хорошо расчесанным волосам Юнхи и пригрозила отрезать их во сне, если она расскажет кому-нибудь о ней и Джейсоне.
Это было примерно через месяц после того, как Апа уехал в последний раз. Его не должно было быть дома еще несколько месяцев, что в обычных обстоятельствах беспокоило бы Умму, но сейчас, как ни странно, ее, казалось, совсем не волновало его отсутствие в нашей жизни. На самом деле она выглядела почти счастливой в те дни: вставала рано по утрам, чтобы приготовить мне завтрак, и внимательно слушала меня, спрашивая, как прошел мой день, вместо того чтобы отдавать резкие указания. Она казалась гораздо моложе, сообразительнее и склонной говорить «да» всякий раз, когда я спрашивала ее, можно ли мне пойти к Юнхи.
– Это очень странно, – рассказывала я Юнхи. – Как будто кто-то заменил ее на ее копию, прошедшую лоботомию, или на робота, или типа того. Я никогда раньше не видела, чтобы она так много улыбалась.
– Может быть, она чувствует, что ей проще быть самой собой, когда твоего папы нет рядом, – предположила в ответ Юнхи. – Юн Кин постоянно говорит это о Джейсоне своим друзьям. Она всегда такая: «Вау, я не могу поверить, что мне приходится краситься только для того, чтобы пойти в МакДональдс, и зацикливаться на том, во что одеты его бывшие подружки».
Теперь она накладывала на мои глаза коричневые тени, похожие на мел, вместе с подводкой для глаз, которая должна была придать им идеальный металлический дымчатый оттенок.