Джин Вулф – Волны и джунгли (страница 10)

Много ли проку в возвышении и владычестве солнца, если весь его жар не в силах предотвратить неизбежное угасание? Здешние авгуры (уж какие есть) разглагольствуют о бессмертном духе в каждом человеческом существе по сию пору, но… учения менее убедительного, по-моему, не придумаешь. Подобно кое-каким семенам с посадочных шлюпок, она, взращенная под иным солнцем, едва дает всходы при свете местного – вот что проповедую я наряду с прочим, убеждая в этом прежде всего самого себя.

Уезжая из дома, я, в расчете, или, по крайней мере, в надежде, что западный ветер не подведет, был твердо уверен, что около полудня пришвартуюсь к пристани Нового Вирона. Однако в разгаре утра ветер начал слабеть, а пока я мыл вилку с небольшой тарелкой из красной глины, стих вовсе. Тогда я, улегшись в теньке под фордеком, уснул.

Поспать до пробуждения мне, кажется, удалось не больше двух часов. Тень грота слегка увеличилась и сдвинулась чуть в сторону, а в остальном все оставалось по-прежнему. За полминуты медлительная маслянистая волна приподняла шлюп от силы на ширину ладони, а еще полминуты шлюп опускался книзу. На полпути к горизонту над волнами, высматривая рыбу, кружила одна из морских птиц с длинной змеиной шеей, созданий, способных воспарить почти к самым звездам, обычно не поднимающимся выше ослиных ушей.

Вот тут-то, лишь после того, как я вправду поспал, на меня и навалилась вся тяжесть принятого решения. Самопровозглашенные (можете не сомневаться) власти поселения, приехавшие говорить с нами, свято верили (либо делали вид, будто верят), что моя разлука с семьей, с домом и мельницей, построенной нами с Крапивой своими руками, – дело всего-навсего временное, вроде поездки в Трехречье. Что я без труда разыщу Пахароку, взойду на борт посадочной шлюпки в точности так же, как перед полетом сюда, навещу Круговорот Длинного Солнца, где (опять-таки, без труда) найду Шелка, в два счета уговорю его лететь со мной, попутно раздобуду образчики культур маиса и прочие семена, вызнаю все возможное насчет изготовления того и сего либо, еще того лучше, подыщу знающего человека, согласного отправиться с нами, и благополучно вернусь домой. Послушать их, на все это, при малой толике везения, должно было уйти от силы месяца два-три… но в тот день, на борту шлюпа, я понял, что с тем же успехом мог вызваться своим ходом, размахивая руками, как крыльями, долететь до Зеленого и истребить, извести всех тамошних ингуми под корень. Одно оказалось бы нисколько не легче другого.

Конечно, оценить в полной мере чудовищность клятвы, столь легкомысленно данной на кончике Хвоста, я еще не успел и оценю ее только после того, как поплыву в одиночку (вернее, вдвоем с Малышом) вдоль побережья к северу, но… Кабы я смог сию минуту добраться до Нового Вирона – пошел бы к Мозгу и прочим, заявил бы, что передумал, вернулся бы к шлюпу и немедля отправился обратно на Ящерицу. Однако возможности бросить взятое на себя дело у меня не имелось, как и возможности его продолжить. Слева от меня замерли в неподвижности рифы и скалы Большой земли. Горизонт справа, качнувшись вниз, скрылся из виду за бортом. Ничто вокруг не двигалось – лишь белая птица кружила вдали так печально, неторопливо, так утомленно, что при виде двух пар поднимавшихся кверху и опускавшихся крыльев мне всякий раз казалось, будто она вот-вот рухнет в море, да Короткое Солнце ползло, кралось к пустынному горизонту с той же неотвратимостью, с какой всякий из нас, людей, шаг за шажком крадется к своей могиле.

II. Заштилевший

Способность к ничегонеделанию – особый талант. Сам я им, увы, обделен, но знавал нескольких человек, обладавших этим даром в высочайшей степени, как, например, один из моих здешних писцов. Подобные люди, стоит им только захотеть, способны сидеть или даже стоять час за часом, не занимаясь ничем вообще и ни о чем не думая. Глаза их при этом открыты, круговорот перед собою видят прекрасно, но… точно так же видят круговорот глазки картофелин.

Нет, я серьезно: глаза их все воспринимают, однако для обладателя глаз это ровным счетом ничего не значит. Шелк однажды сказал, что мы словно человек, видящий одни только тени и полагающий тень вола самим волом, а тень человека – самим человеком. Эти люди устроены в точности наоборот. Видят человека, но полагают его тенью, отброшенной листьями ветки, качающейся на ветру… по крайней мере, до тех пор, пока человек этот не наорет на них или не отвесит им подзатыльник.

Впрочем, упомянутого писца (зовут его, кстати, Удодом) я не ударил ни разу, сколь ни велико порой искушение. Раз или два накричал на него либо спрашивал, что он писал до того, как на его пере высохли чернила, но никогда не интересовался, каким образом ему удается ничего не делать и как бы этому выучиться мне на случай, если я опять окажусь один в лодке посреди моря в безветренную погоду. Не забыть бы спросить…

На лодке наподобие шлюпа всегда отыщется с полдюжины мелких дел. Например, подтянуть кое-где стоячий такелаж, хоть это и проще простого. Или, скажем, самую чуточку увеличить либо уменьшить наклон мачты. А вода на дне? Вроде ее и немного, но вычерпал – и доволен: труд невелик, а на судне порядок. И гарпун с бухтой гарпунного линя, кое-как уложенный Шкурой два дня тому назад, можно уложить аккуратнее, чтоб то и другое занимало чуточку меньше места. Работы эти я одну за другой отыскал и все переделал, а после, со всем усердием поразмыслив, чем бы заняться еще, распаковал немногочисленные пожитки, прихваченные с собой, заново уложил их и снова упаковал – все, кроме нашей книги…

И уселся за чтение. Отыскав главу о поездке Шелка с Синелью к озеру Лимна, я еще раз прочел о плакате, попавшемся им на глаза, и о том, как они порешили разделиться, после чего Синель, едва Шелк ушел, нарисовала цветным мелом на заборе его портрет… и все это – аккуратным, без малого писарским почерком жены.

Как долго, как старательно трудилась она, переписывая экземпляр за экземпляром, пока их не набралось целых шесть и с полдюжины человек не потребовали еще, а несколькие не принялись снимать копии с готовых (причем с величайшей беспечностью выпускали и краткие изложения, и аннотированные издания, в которых отнюдь не всегда выделяли собственные примечания явно, а порой не выделяли их вовсе)! Затем она – то есть ты, ты, дорогая моя, – хотя и трудилась уже больше полугода, дабы удовлетворить обычную, как ей наверняка думалось (и, говоря откровенно, порой думается мне самому), прихоть, вновь села за работу и, наконец, завершила седьмую точную копию, которую с гордостью преподнесла мне в подарок.

Как велико было искушение оставить ее дома… Нет, вовсе не потому, что мне она не понравилась – напротив, я полюбил ее всем сердцем и даже чересчур: ведь никто не может быть настолько уверен в здравии собственного ума, чтобы бездумно расточать на неживые вещи страстную привязанность, которую всякий хороший, честный человек порой испытывает к другой особе. Конечно, решив взять книгу с собой, в Круговорот Длинного Солнца, и подарить Шелку, я сознавал, что повезу предмет своей любви навстречу смертельной опасности. Так оно и вышло: я едва не лишился ее уже в самом начале пути, и после она осталась при мне совсем ненадолго. Могу лишь сказать, что я с самого начала понимал, чем рискую, с открытыми глазами пошел на риск и очень этому рад.

Да, так оно и вышло, но где же та Крапива, что возьмется переписывать копию за копией начатую мной хронику моих собственных странствий, опасных приключений и счастливых избавлений от гибели, «Книгу Бивня»? Впрочем, ты наверняка уже думаешь, что я, увлекшись, оставил того, прежнего себя, и наш неподвижный шлюп далеко позади…

Но ошибаешься, поскольку как раз в тот момент, за чтением на борту шлюпа при свете клонящегося к западу солнца, меня осенила мысль насчет книгопечатания. Читал я, если не ошибаюсь, о том, как Шелк набрел на камень с резным образом Сциллы, а от резного образа на камне, шаг за шагом одолевая неосязаемые мыслительные ступени, дошел до вырезанных в мелкозернистом камне картинок для книг (так порой делали художники на родине), а от картинок до вырезания таким же образом, подобно картинкам, целых страниц, после чего их можно будет копировать снова и снова, а от резных страниц к воспоминаниям о походе в печатню с отцом, поставившим ее владельцам под заказ бумагу и чернила, часть каковых оказалась негодной.

Тут необходимо заметить, что книгопечатание мы с Крапивой обсуждали задолго до того, как я описал происшедшее с Шелком, остановившимся помолиться у камня с изображением Сциллы. Да, обсуждать – обсуждали, но оба вскоре пришли к заключению, что переписать два-три экземпляра (на большее мы тогда не рассчитывали) от руки куда проще, чем сооружать печатные станки и учиться работать с ними по ходу дела. Так мы, вполне разумно рассудив, что книгопечатание нам не по зубам, забросили все мысли о нем.

Однако же, поглядев, как живо разошлись по рукам экземпляры, переписанные Крапивой, я снова задумался о книгопечатании, но в совершенно новом свете, поскольку твердо знал: в течение года нам удалось бы продать и двадцать, и даже тридцать копий, если б они имелись у нас в наличии.