Джин Вулф – Солнце и Замок (страница 11)
Некоторое время я опасался, что могу не узнать яруса, где находится моя каюта и каюта Гунни, однако без колебаний свернул с трапа, всего на миг зажег золотую свечу и услышал скрип петель отворившейся двери.
Закрыв дверь, я отыскал свою койку и лишь после этого почувствовал, что рядом есть кто-то еще. На оклик непрошеный гость отозвался, и я немедля узнал в нем Идаса, того самого матроса с необычайно белыми волосами. В его голосе явственно слышались нотки страха пополам с любопытством.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я.
– Тебя жду. Я… я надеялся, что ты придешь. Сам не знаю, отчего, но мне показалось, что долго ждать не придется. Внизу, с остальными, я тебя не видал.
Я промолчал.
– Ну, за работой, – пояснил Идас. – Поэтому тоже улизнул от всех и пришел сюда.
– В мою каюту. А ведь замок не должен был тебя впускать.
– Отчего? Ты же ему этого не запретил. Я тебя описал, а меня замок, понимаешь ли, знает. Моя каюта тоже здесь, совсем рядом. Вдобавок я ни словом ему не соврал. Сказал, что просто хочу дождаться тебя.
– Впредь прикажу ему не пускать за порог никого, кроме меня, – буркнул я.
– Но для друзей-то надо бы исключение сделать.
– Посмотрим, – ответил я, однако на самом деле подумал, что уж ему-то в «исключениях» не бывать. Вот Гунни – дело другое.
– У тебя есть свет. Может, зажжешь? При свете уютнее.
– Откуда ты знаешь, что есть?
– Когда дверь отворилась, снаружи на миг вспыхнул свет. Это ведь ты его зажигал, верно?
Я кивнул, но тут же сообразил, что в темноте этого не разглядеть, и ответил:
– Да, но горючее зря предпочту не тратить.
– Ладно. Странно только, что ты не зажег его в поисках койки.
– Я и так прекрасно помню, где она.
На самом-то деле я не стал зажигать золотую свечу из соображений самодисциплины. Как ни велик был соблазн проверить, не обожжен ли Идас, не укушен ли, здравый смысл подсказывал: убийца, попавший под выстрел, не смог бы так скоро покуситься на мою жизнь еще раз, а укушенный опережал меня не настолько, чтоб я не услышал, как он поднимается по железному трапу воздушной шахты.
– Скажи, ты не против поговорить? Мне еще с прошлого разговора так захотелось послушать о твоем родном мире!
– Что ж, с удовольствием, – ответил я, – если и ты не откажешься ответить на пару вопросов.
До сих пор не оправившийся, я бы с гораздо большим удовольствием прилег отдохнуть, однако возможность разузнать нечто новое – вещь не из тех, коими стоит пренебрегать.
– Нет-нет, – заверил меня Идас, – конечно, не откажусь! Наоборот, рад буду ответить на твои вопросы, если ты согласишься ответить на мои.
В поисках безобидного начала для разговора я снял сапоги и улегся на койку, негромко, жалобно заскрипевшую под моей тяжестью.
– Тогда скажи, Идас, как называется язык, на котором мы говорим? – начал я.
– На котором мы с тобой сейчас разговариваем? Корабельным, конечно, как же еще?
– А какие-нибудь другие языки ты знаешь?
– Нет. Откуда бы? Я ведь родился здесь, на борту, и как раз хотел тебя расспросить: чем отличается жизнь человека, рожденного на одном из настоящих миров? От наших-то, от команды, я много разного слышал, но все они просто невежественные матросы, а в тебе сразу чувствуется человек мыслящий.
– Спасибо на добром слове. Однако, родившийся здесь, ты имел немало возможностей повидать настоящие миры. Часто ли среди них попадались такие, где говорят на корабельном?
– Правду сказать, я в увольнительные на берег почти не ходил. Мой вид… думаю, ты заметил…
– Будь добр, ответь на вопрос.
– По-моему, на корабельном почти везде говорят.
Казалось, голос Идаса звучит чуточку ближе, чем раньше.
– Понятно. На Урд язык, который ты зовешь «корабельным», в ходу только среди нас, граждан Содружества. У нас он считается более древним, чем остальные, но до сего момента я сомневался, что это правда, – пояснил я и решил повернуть разговор к происшествию, ввергшему все вокруг в темноту. – Пожалуй, беседа стала бы гораздо интереснее, имей мы возможность видеть друг друга, не так ли?
– О, да! Не зажжешь ли ты свет?
– Возможно, чуть погодя. Как полагаешь, скоро ли твои товарищи исправят корабельное освещение?
– Его сейчас чинят, и в главных помещениях свет уже есть, – отвечал Идас, – но кубрики к ним не относятся.
– Что же стряслось с освещением?
Казалось, я воочию вижу, как он пожимает плечами.
– Должно быть, на шины одной из ячеек главного аккумулятора упало что-то токопроводящее, только никто не может выяснить, что. Но шины пережгло начисто… и еще кабели кое-где – хотя этого произойти вроде как не могло.
– И все остальные матросы сейчас работают там?
– Почти вся наша вахта.
Сомнений не оставалось: Идас придвинулся еще ближе. Теперь его отделяло от койки не более эля.
– Нескольких отослали с другими поручениями. Так я и ускользнул. Скажи, Севериан, а твой родной мир… там красиво?
– Очень красиво, но вместе с этим и страшно. Пожалуй, прекраснее всего ледяные острова, плывущие к северу из южных широт, точно
Услышав во мраке едва уловимый вдох Идаса, я как можно тише обнажил нож.
– …и каждый высится, словно гора, на фоне василькового неба, припорошенного россыпью звезд. Вот только жить на таких островах невозможно… слишком суровы они для людей. Всё, Идас. Я вот-вот засну, а тебе, надо думать, лучше вернуться к работе.
– Но у меня еще так много вопросов!
– И ты все их непременно задашь. Но в другой раз.
– Севериан, а принято ли среди жителей вашего мира обмениваться прикосновениями? К примеру, рукопожатиями в знак дружбы? Такой обычай есть на многих мирах.
– И на моем тоже, – подтвердил я, переложив нож в левую руку.
– Тогда давай пожмем друг другу руки, и я пойду.
– Давай, – согласился я.
Наши пальцы соприкоснулись… и тут в каюте зажегся свет.
Державший в руке боло клинком вниз Идас нанес удар, вложив в него всю тяжесть тела. Моя правая рука взметнулась вверх. Остановить удар я бы не смог ни за что, однако сумел отвести клинок в сторону, и широкое лезвие, насквозь пропоров ткань рубашки, вонзилось в матрас так близко, что я кожей почувствовал холод стали. Идас немедля выдернул боло из матраса, но я перехватил его руку возле запястья, и вырваться ему уже не удалось. Теперь я мог бы без труда покончить с ним, но вместо этого вонзил нож в его предплечье – с тем, чтоб он, разжав пальцы, выпустил рукоять боло.
Противник мой вскрикнул – пожалуй, не столько от боли, сколько при виде клинка, торчащего из его руки. Я швырнул Идаса на пол и мигом приставил острие ножа к его горлу.
– Тихо, – велел я, – или прикончу без разговоров. Стены здесь толстые?
– Рука…
– Забудь о руке. Зализать раны еще успеешь. Отвечай!
– Нет, какое там «толстые»… И переборки, и палубы – просто листы металла.
– Прекрасно. Значит, поблизости никого нет. Лежа на койке, я не услышал ни единого шага. Можешь выть, сколько хочешь. Встать, живо.
Заточен охотничий нож оказался на славу. Одним махом распоров рубашку Идаса вдоль спины, я сдернул ее. Под тканью, как и ожидалось, обнаружились едва наметившиеся груди.
– Отвечай, девчонка: кто послал тебя по мою душу? Абайя?
Идас уставилась на меня, высоко подняв белесые брови.
– Ты знал?!