Джин Вулф – Озеро Длинного Солнца (страница 9)
— Ты получил просветление. Кто-то сказал мне об этом, когда я шла сюда. И ты собираешься уйти из Капитула и стать кальде.
Шелк покачал головой и встал.
— Нам лучше вернуться в мантейон. Мы заставили пять сотен человек ждать в такой жаре.
Когда они расставались, она сильно удивила его, погладив по плечу.
Когда последнее жертвоприношение было завершено и отдан последний кусок священного мяса, он очистил мантейон.
— Сейчас мы положим Элодею в гроб, — объяснил он, — и закроем крышку. Те, кто желает в последний раз проститься с ней, могут, выходя, сделать это, но все должны уйти. Те из вас, кто хочет сопроводить гроб на кладбище, должны подождать снаружи, на лестнице.
Майтера Роза уже ушла, чтобы помыть рукавицы и священный нож.
— Я бы не хотела смотреть, патера, — прошептала майтера Мята. — Я могу?..
Он кивнул, и она поспешила в киновию. Провожающие один за другим проходили мимо; Орхидея подождала, чтобы стать последней.
— Ее перенесут эти мужчины, — сказала майтера Мрамор. — Для этого они здесь. Вчера я подумала, что кто-то должен будет это сделать, и на чеке был адрес. Я послала мальчика с запиской к Орхидее.
— Спасибо тебе, майтера. Я уже тысячу раз говорил: не знаю, что бы я делал без тебя. Пускай они подождут у входа, пожалуйста.
Синель все еще сидела на месте.
— Ты тоже должна выйти, — сказал он ей, но она, казалось, не услышала его.
Вернулась майтера Мрамор, они подняли тело из ледовой постели и положили в ждущий гроб.
— Я помогу тебе с крышкой, патера.
Он покачал головой.
— Мне кажется, что Синель хочет поговорить со мной, но она не может, пока ты здесь. Майтера, пожалуйста, иди ко входу, где ты не услышишь нас, если мы будем говорить тихо. — Он повернулся к Синель: — Ты можешь поговорить со мной, если хочешь, пока я закрепляю крышку.
Ее глаза сверкнули, но она ничего не сказала.
— Видишь ли, майтера должна остаться. Нас должно быть двое, тогда каждый из нас сможет засвидетельствовать, что другой не ограбил тело или не осквернил его. — Кряхтя, он поднял тяжелую крышку и поставил ее на место. — Если ты осталась, чтобы спросить меня, доверил ли я кому-нибудь то, что ты рассказала мне на исповеди, ответ — нет. Вероятно, ты не поверишь, но я действительно забыл почти все, что ты сказала. Мы с тобой сделали большое усилие, видишь ли. И как только я простил тебя, ты стала прощенной, эта часть твоей жизни закончилась, и нет смысла помнить о ней.
Синель не тронулась с места и по-прежнему глядела прямо перед собой. На ее широком округлом лбу блестела испарина; пока Шелк рассматривал ее, капля пота скатилась в ее левый глаз и выкатилась наружу, как будто возродившись слезой.
Гробовщик приготовил шесть длинных медных шурупов, по одному для каждого угла крышки. Они были спрятаны, вместе с отверткой из чулана палестры, под черной материей, покрывавшей катафалк. Для каждого шурупа было приготовлено отверстие. Шелк начал было вкручивать их, и тут услышал медленные шаги Синель в проходе; он обернулся. Сейчас она шла к нему, но ее движения казались почти механическими.
— Если ты хочешь попрощаться с Элодеей, — сказал он ей, — я могу убрать крышку. Я еще не начал первый шуруп.
Она сказала что-то нечленораздельное и покачала головой.
— Очень хорошо. — Шелк заставил себя посмотреть вниз, на крышку. Он и не подозревал, что она так красива, даже тогда, когда они сидели в ее комнате в заведении Орхидеи. В саду он начал было говорить, что ни один художник не сможет нарисовать лицо и наполовину такое восхитительное, как у Киприды. Теперь ему показалось, что почти то же самое он мог бы сказать и о Синель, и на мгновение он вообразил себя скульптором или художником. Он бы поставил ее возле ручья, подумал он, с лицом, устремленным вверх, как будто она следит за полетом лугового жаворонка…
Он почувствовал ее близость раньше, чем успел завинтить первый шуруп. Ее щека, он был уверен, находилась на пядь от его уха. Ее аромат — смесь пота, слабых запахов лица и телесных присыпок и даже миазмов шерстяного платья, хранившегося во время этого долгого лета в одном из обшарпанных старых сундуков, которые он видел в ее комнате — наполнил его ноздри; он ничем особенным не отличался от аромата других женщин, хотя и был сильнее, чем должен был быть, и Шелк обнаружил, что ее аромат одурманивает.
Когда он вкручивал третий шуруп, ее рука легла на его.
— Возможно, тебе лучше сесть, — сказал он. — На самом деле тебе не положено находиться здесь.
Она слегка улыбнулась.
Шелк выпрямился и повернулся к ней.
— Майтера смотрит. Ты забыла? Иди и сядь, пожалуйста. У меня нет никакого желания использовать свой авторитет, но я так и сделаю, если понадобится.
И тут она сказала, смеясь и удивляясь:
Глава третья
Гости
Шелк часто бывал на старом кладбище, но раньше он никогда не ездил в катафалке — или, вернее, как он резко сказал себе, катафалком был фургон Гольца. Как требовал обычай, они всю дорогу шли за ним; на обратном пути Голец почти всегда приглашал его проехаться по четверти, и он устраивался рядом с Гольцом на обшарпанной серой доске, сидении кучера.
Однако сейчас он ехал на настоящем катафалке, из стекла и черного лакированного дерева, с черными перьями и парой черных лошадей; его наняли за ошеломляющие три карты у того же гробовщика, который сделал гроб Элодеи. Шелк, который никак не смог бы дохромать до кладбища, с облегчением согласился, когда кучер в ливрее предложил ему поехать, и был поражен до глубины души, когда обнаружил, что у сидения катафалка есть спинка, причем как спинка, так и сидение обтянуты сияющей черной кожей, как у дорогого кресла. И сидение находилось очень высоко, что позволяло по-новому поглядеть на улицы, по которым они проезжали.
Кучер прочистил горло и умело плюнул прямо между лошадей.
— Кто она была, патера? Твой друг?
— Хотел бы я так сказать, — ответил Шелк. — Я никогда не встречался с ней. Вот ее мать, да, друг, во всяком случае я надеюсь. Она заплатила за твой великолепный катафалк и еще много за что, так что я ей очень обязан. — Кучер общительно кивнул. — Новый опыт для меня, — продолжал Шелк, — второй за последние три дня. Я никогда не ездил в поплавке, но сделал это позавчера, когда один джентльмен был настолько добр, что распорядился отвезти меня на нем домой. А теперь этот! И, ты знаешь, этот мне нравится больше. Отсюда видишь много больше и чувствуешь себя… даже не могу сказать. Ну, советником, возможно. Ты каждый день? Ездишь вот так?
Кучер хихикнул:
— И скребу лошадей, пою их водой, и все такое, и еще хрен знает что. И драю фургон, и полирую, и чищу, и мажу колеса. Те, слышь, кто едет, они жалуются раз в тыщу лет. Могет быть, меньше. Зато их родственнички еще как, грят, уныло звучат, мол. И я мажу и мажу, а ты попробуй сам, трудно, зараза.
— Я тебе завидую, — искренне сказал Шелк.
— Ну, знашь, эт' не шибко тяжело, пока едешь впереди. Остальной день будешь баклуши бить, а, патера?
Шелк кивнул:
— Если никто не потребует Прощения Паса.
Кучер извлек из внутреннего кармана зубочистку.
— Ну, ежели кто, ты сдюжишь, а?
— Конечно.
— И, слышь, перед тем, как мы взяли ее, ты вроде как приговорил много голубей, козлов и все такое?
Шелк помолчал, считая:
— Четырнадцать, включая птиц. Нет, пятнадцать, потому что Гагарка привел барана, как и обещал. Я забыл о нем на мгновение, хотя именно его внутренности сказали, что я… не имеет значения.
— Пятнадцать, и один из них баран. Читать и резать. Да-а, еще та работенка, зуб даю.
Шелк опять кивнул.
— Переться на кладбище на такой плохой ноге и весь день читать молитвы. Только счас ты могешь скинуть с себя ботинки, пока кто-нибудь не решит отдать концы. Тогда не смогешь. Не легко живется вам, авгурам, а? Вроде как и нам, у?
— Ну, знаешь, все не так плохо, пока есть те, кто едут позади.
Оба рассмеялись.
— Что-то случилось? Ну, в твоем мантейоне?
Шелк кивнул:
— Удивительно, что ты услышал об этом так быстро.
— Народ только и трепался об этом, когда я приехал, патера. Я-то сам не шибко религиозный. Ни хрена не знаю о богах, и не хочу знать, но послухать интересно.
— Понимаю. — Шелк потер щеку. — В таком случае то, что ты знаешь, так же важно, как и то, что я знаю. Я знаю только то, что произошло на самом деле, в то время как ты знаешь, что об этом говорят люди, и это может быть по меньшей мере так же важно.
— Секи, я б хотел знать, почему она пришла после того, как никто так долго не приходил. Она сказала?
— Нет. И, конечно, я не мог ее спросить. Нельзя допрашивать богов. А теперь перескажи мне, что говорили люди, которые находились снаружи. Все, что они говорили.
Уже почти стемнело, когда кучер остановил лошадей перед садовыми воротами. Лисенок и Ворсинка, игравшие на улице, примчались с кучей вопросов.
— Богиня действительно приходила, патера?
— Настоящая богиня?