Джин Вулф – Ночная Сторона Длинного Солнца (страница 58)
Фургон Гольца накренился и остановился, и Шелк с изумлением посмотрел на обветренный фасад собственного мантейона.
— Положить ее на алтарь, патера? — поинтересовался Голец.
Он кивнул; они всегда так делали.
— Разреши мне помочь тебе спуститься, патера. А что с моим гонораром?..
Фиск был закрыт, конечно; завтра, в сцилладень, он вообще не откроется.
— Завтра после жертвоприношения, — сказал Шелк. — Нет, в молпадень. Не раньше. — Продавцы льда могут обналичить чек Орхидеи, если он купит достаточно много льда, но нет смысла полагаться на это.
Из мантейона вышел Гагарка, приветливо махнул рукой и подставил клин под открытую дверь; его вид оторвал Шелка от денежных вычислений.
— Прости, что я опоздал, — сказал Шелк. — Смерть.
На тяжелом жестком лице Гагарки появилось озабоченное выражение:
— Твой друг, патера?
— Нет, — ответил Шелк. — Я не знал ее.
Гагарка улыбнулся. Он помог Гольцу перенести завернутое тело Элодеи внутрь, туда, где новый гроб, простой, но на вид крепкий, ждал на катафалке.
Из теней встала майтера Мрамор, серебряный блеск ее лица казался почти таинственным.
— Я распорядилась об этом, патера. Человек, которого ты послал, сказал, что они потребуются. Их можно вернуть, если они не подойдут.
— Завтра нам понадобится гроб получше. — Шелк пошарил в карманах и нашел чек Орхидеи. — Возьми вот это, пожалуйста. Это чек на предъявителя. Купи лед, полтележки льда, и посмотри, быть может они обналичат его. И цветы. И закажи могилу, если еще не поздно.
Едва заметное, но резкое и нескоординированное движение головы майтеры Мрамор выдало ее удивление при виде чека.
— Ты права. — Шелк кивнул, когда она опять посмотрела на него. — Большая сумма. Завтра утром я куплю животных для жертвоприношения: белую телку, если смогу ее найти, и кролика для Киприды — несколько, я должен сказать. И черного ягненка и черного петуха для Тартара; прошлой ночью я дал обет. Но лед мы должны получить сегодня вечером, и, если ты сможешь позаботиться об этом, майтера, я буду исключительно благодарен.
— Для Киприды?.. Хорошо, патера. Я постараюсь. — И она заторопилась прочь, быстрые удары ее ног казались негромким перестуком маленького барабана. Шелк покачал головой и оглянулся в поисках Гольца, но тот уже исчез, совершенно незаметно.
— Если в Вайроне есть лед, она его найдет. Она учит тебя, патера? — спросил Гагарка.
— Нет. Я бы хотел, чтобы учила — она и майтера Мята. Но я должен был попросить ее организовать плакальщиц. Ну хорошо, этим можно заняться завтра. Мы можем поговорить здесь, Гагарка, или ты предпочитаешь войти в дом?
— Ты уже ел, патера? Я надеялся поужинать с тобой, пока ты будешь мне рассказывать то, что произошло прошлой ночью.
— Боюсь, я не смогу оплатить свою долю.
— Я приглашаю тебя, патера. Я бы не дал тебе заплатить, даже если бы ты захотел. Но слушай здесь. — Голос Гагарки опустился до шепота. — Я во всем этом не меньше тебя. Я тебе помог. У меня есть право знать.
— Конечно. Конечно. — Шелк устало сел на стул рядом с катафалком. — Садись, пожалуйста. Мне вредно стоять, из-за щиколотки. Я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать. Откровенно говоря, мне нужно кому-то все рассказать — о том, что случилось на вилле, и обо всем остальном. Обо всем, что случилось сегодня. И я бы очень хотел поужинать с тобой. Ты мне нравишься, и я ужасно голоден; но я не могу много ходить. Я бы очень оценил твою щедрость, возможно я приглашу тебя поужинать в другой вечер.
— Нам не нужно идти в Ориллу. Прямо на этой улице есть прекрасное местечко. У них подают самое нежное и сочное жаркое, какое ты когда-нибудь резал своей клешней. — Гагарка усмехнулся, показав квадратные желтые зубы, которые выглядели так, как будто ими можно было перекусить человеческую руку в запястье. — Допустим, я собираюсь купить авгуру — одному, которому это действительно нужно — вкусный плотный ужин. Какой он захочет. Это будет похвальный поступок — или как?
— Наверно, да. Тем не менее тебе надо подумать, достоин ли его авгур.
— Не боись, не забуду. — Гагарка подошел к гробу и стянул саван. — Кто она?
— Дочь Орхидеи, Элодея. Она была очень милой, и ты ее знал, я уверен.
— Ее
Мускус заметил свою орлицу еще до того, как вышел из поплавка. Она сидела на верхушке расколотой сосны, черный силуэт на фоне сверкающих небоземель, и, Мускус знал, искала доску с приманкой. С расстояния в пол-лиги она могла видеть доску яснее, чем он — ладони своих рук. Сейчас она должна быть очень голодной, орел (напомнил себе Мускус) — как сокол: сначала он должен научиться летать, и только потом он может убивать. Вероятно, она еще не охотилась за ягнятами, хотя и могла сделать это завтра — его самый большой страх.
Он обошел виллу. Мясо лежало на доске весь день; оно почти высохло, его покрывало толстое одеяло из мух. Он ударил по доске, чтобы прогнать их, потом принес новую приманку и мешок с дробленым маисом.
Приманка засвистела, когда он стал крутить ее на веревке в пять кубитов.
— Эй, сокол! Эй, сокол!
Однажды ему показалось, что он слышит слабый звон ее колокольчиков, хотя он и знал, что это невозможно. Он разбросал маис около стены, потом вернулся к доске и, ожидая, опять стал крутить наживкой. Было уже поздно — возможно, слишком поздно. Скоро станет совсем темно, и тогда она не сможет летать.
— Эй! Эй, сокол!
Насколько мог судить Мускус, орлица на далеком суку не шевелила ни перышком; но толстый коричневый древесный ткач уселся на скошенную траву у стены и принялся клевать маис.
Он опустил наживку, присел, взял игломет обеими руками и уперся левым локтем в левое колено. Длинный выстрел, в тусклом свете.
Древесный ткач упал на траву, захлопал крыльями, ударился о стенку и опять упал. Мускус схватил его раньше, чем он смог взлететь во второй раз. Вернувшись к доске, он освободил петлю на красно-белой приманке и дал ей упасть на землю. Захлестнув петлю за правую ногу древесного ткача, он закрутил им; пошел мелкий, почти невидимый кровавый дождь.
— Эй, сокол!
Широкие крылья развернулись. Какое-то мгновение Мускус, не отводя глаз от орлицы, крутил умирающим древесным ткачом в круге диаметром десять кубитов, чувствуя, что он овладевает ей.
Он сам чувствовал себя большой птицей и был счастлив.
— Ты видел, что они написали на этой стене, патера. — Гагарка сел, выбрав стул, с которого он мог видеть дверь. — Какая-то мелочь из палестры, как ты говоришь. Но я бы поговорил с ними, если бы был тобой. Могут быть неприятности.
— Я не могу отвечать за каждого мальчишку, нашедшего кусок мела. — Ресторан находился достаточно далеко для Шелка, хотя из него почти целиком был виден мантейон. Он опустился на широкое кресло, которое хозяин поставил для него, и поглядел на свежепобеленные стены из коркамня. Их отдельный кабинет оказался даже меньше его спальни, и в нем было тесно, хотя официант убрал два лишних стула.
— Все здесь хорошее и толстое, — сказал Гагарка, отвечая на вопрос, который Шелк не задавал. — Как и дверь. В старину это было Аламбрерой. Что ты хочешь?
Шелк пробежал глазами по аккуратно написанным названиям блюд на грифельной доске.
— Я думаю, что возьму отбивные. — Восемнадцать картбитов, самое дешевое в меню; и даже если это на самом деле одна отбивная, ужин станет самым обильным за всю неделю.
— Как ты перебрался через стену? — спросил Гагарка, когда хозяин ушел. — Были неприятности?
Слово за словом Шелк рассказал всю историю, от неудачной попытки забросить веревку из конского волоса на зубец до возвращения в город в поплавке Крови. Гагарка чуть не плакал от смеха, когда официант принес ужин, но стал очень серьезным, когда Шелк начал рассказывать о разговоре с Кровью.
— Ты случайно не упомянул меня, когда разговаривал с ним?
Шелк проглотил сочный кусок отбивной.
— Нет. Но я же рассказывал тебе, что очень глупо попытался поговорить с тобой через стекло в будуаре Гиацинт.
— Он может не узнать об этом. — Гагарка задумчиво почесал подбородок. — Мониторы забывают довольно быстро.
— Но может и узнать, — сказал Шелк. — Ты должен быть настороже.
— Не настолько, как ты, патера. Он захочет узнать, что ты хотел сказать мне, и поскольку ты со мной не связался, он не сможет ничего узнать от меня. Что ты собираешься рассказать ему?
— Если я вообще что-нибудь ему скажу, то только правду.
Гагарка положил вилку.
— Что я помог тебе?
— То, что ты беспокоился обо мне. Что ты предостерегал меня не ходить так поздно ночью, и я хотел дать тебе знать, что со мной все в порядке.
Пока Шелк ел, Гагарка обдумывал его слова.
— Может сработать, патера, если он решит, что ты достаточно сумасшедший.
— Ты имеешь в виду, если он решит, что я достаточно честный. Лучший способ слыть честным — быть честным; во всяком случае, лучший из тех, что я встречал. И я пытаюсь быть.
— Но ты собираешься украсть для него двадцать шесть штук.
— Если это спасет наш мантейон и я не смогу найти другой способ, да. Мне придется выбирать между разными видами зла, в точности, как прошлой ночью. Я попытаюсь никого не ранить, конечно, и брать деньги только у тех, кто в состоянии прожить без них.
— Твои деньги заберет Кровь, патера. И как следует посмеется над этим.