Джин Вулф – Ночная Сторона Длинного Солнца (страница 45)

— Да, так меня зовут. Я думаю, что ты слышал, как меня так называл доктор Журавль. Нам нужно найти имя для тебя. — Он какое-то время думал. — Я буду называть тебя Орев — это ворон в Писаниях, и ты, как мне кажется, чем-то похож на ворона. Тебе нравится это имя?

— Орев.

— Да, правильно. Мускус назвал свою птицу по имени бога, и это очень плохо; но я не думаю, что может быть какое-то возражение против имени из Писаний, если это не имя бога, особенно, когда речь идет о птице. Итак, Орев.

Подняв тазик наверх, Шелк наточил большую бритву с костяной ручкой, которая дожидалась в комоде матери, пока он не стал достаточно взрослым для бритья, намылил лицо и соскоблил рыжеватую бороду. Пока он вытирал начисто лезвие, ему пришло в голову, как случалось по меньшей мере раз в неделю, что бритва почти наверняка принадлежала отцу. Как и много раз прежде, он поднес ее к окну, чтобы найти какие-нибудь следы прошлого владельца. Но на ней не было ни имени, ни монограммы, ни даже клейма изготовителя.

Как часто бывало в такую погоду, майтера Роза и майтера Мята предпочли позавтракать снаружи, вынесли стол из киновии и поставили его в тени смоковницы. Шелк, высушив лицо, унес тазик обратно в кухню, вылил мыльную воду и подошел к обеим сивиллам.

Майтера Роза указала ему на стул, на котором обычно сидела майтера Мрамор:

— Не хочешь ли присоединиться к нам, патера? Мы принесли столько еды, что хватит на троих.

Его ужалило, как она, без сомнения, и рассчитывала.

— Нет, но я бы хотел поговорить с тобой, — сказал Шелк.

— А я с тобой, патера. Я с тобой. — Майтера Роза начала тщательную подготовку к тому, чтобы встать. Он торопливо сел.

— О чем, майтера?

— Я надеялась поговорить с тобой об этом, патера, еще прошлым вечером, но ты уже исчез.

Накрытая салфеткой корзина у локтя Шелка источала аромат достойный Главного Компьютера. Майтера Мрамор безусловно пекла все утро, оставила плоды своей работы в печи киновии, чтобы майтера Мята вынула их, а сама ушла с Журавлем.

— Я слушаю, — пробормотал Шелк, сглотнув слюну и постаравшись забыть о еде.

— И сегодня утром у меня все совершенно вылетело из головы. Я могла думать только об этом ужасном человеке, отце маленькой девочки. Я пошлю к тебе Рога после полудня, для исправления, патера. Я уже наказала его, можешь быть уверен. Теперь он должен признаться в своем преступлении тебе — это последняя стадия его наказания. — Майтера Роза на мгновение замолчала, тщательно подбирая последние слова, ее голова склонилась набок, как у ночной клушицы, пока она сверлила Шелка здоровым глазом. — И если ты еще накажешь его, я не буду возражать. Ему это пойдет на пользу.

— И что он наделал?

Искусственная часть рта майтеры Роза резко выгнулась вниз от отвращения; как и в некоторых подобных случаях, Шелк спросил себя, в своем ли уме эта пожилая, угнетенная недугами женщина, которая когда-то была майтерой Роза.

— Он стал смеяться над тобой, патера, подражать твоему голосу и жестам и говорить глупости.

— И это все?

Майтера Роза фыркнула, доставая из корзинки свежую булочку.

— Я бы сказала, что это более чем достаточно.

— Если патера сам… — начала майтера Мята.

— Патера еще не родился, а я уже старалась привить детям достойное уважение к святому ремеслу авгура, ремеслу — которое, как и наше, сивиллы — было учреждено самой Священной Сциллой. Я прилагаю свои усилия и по сей день. Я пытаюсь — и всегда пыталась — научить каждого ученика, доверенного моей заботе, уважать духовный сан, независимо от того, кто его носит, мужчина или женщина.

— Урок для нас всех, — вздохнул Шелк. — Очень хорошо, я поговорю с ним, когда смогу. Но через несколько минут я ухожу и вернусь очень поздно. Но хочу кое-что сказать вам — особенно майтере Мята.

Она подняла на него томные карие глаза; в них стоял вопрос.

— Я буду занят важным делом и не могу сказать, сколько времени оно продлится. Ты помнишь Гагарку, майтера. Должна помнить. Ты учила его. И вчера рассказала о нем майтере Мрамор.

— О, патера, конечно, я помню о нем. — Ее маленькое симпатичное лицо вспыхнуло.

Майтера Роза фыркнула, и майтера Мята опять опустила глаза.

— Я говорил с ним прошлым вечером, майтера, очень поздно.

— В самом деле, патера?

Шелк кивнул:

— Но я забыл кое-что рассказать тебе. В тот же вечер я видел его раньше и исповедовал его. Он пытается, совершенно искренне, исправить свою жизнь.

Майтера Мята опять посмотрела вверх, в ее взгляде сверкнула глубокая благодарность.

— Это поистине великолепно, патера!

— Да, верно; и в большой степени это заслуга твоя и патеры Щука, а потом уже моя. И я хотел сказать, майтера, что, когда я в последний раз говорил с ним, он уверил меня, что сегодня придет сюда. Если он это действительно сделает, то, я уверен, он захочет отдать дань уважения тебе.

Он подождал, пока она подтвердит его слова. Но нет, она сидела, сложив руки и опустив глаза.

— Пожалуйста, скажи ему, что я очень хочу увидеть его. Попроси его подождать меня, если он сможет. Сомневаюсь, что он придет до ужина. И если я не вернусь, скажи ему, что я буду так быстро, как только возможно.

Намазав жирное желтое масло на еще одну золотистую булочку, майтера Роза сказала:

— Прошлым вечером ты ушел раньше, чем Рог закончил работать на своего отца. Я скажу ему, чтобы он тоже подождал.

— Я уверен, что ты так и сделаешь, майтера. Спасибо вам обеим. — Шелк встал и скривился, когда слишком сильно наступил на сломанную щиколотку. Для обряда экзорцизма ему понадобятся Хресмологические Писания из мантейона и изображения богов — особенно Паса и Сциллы; и, конечно, Сфингс, как покровительницы дня. Мысль напомнила ему, что он не закончил молитву к ней; вряд ли так можно заслужить ее милость.

Он возьмет триптих, который ему дала мать; тогда, возможно, ее молитвы смогут последовать за ним. Пока он вновь тяжело поднимался по лестнице, уже ощущая щиколотку примерно так, как перед визитом Журавля, он думал о том, что его учили иметь дело только с теми бесами, которые не существуют. Он вспомнил, как содрогнулся, когда понял, что патера Щука верит в них и с грубоватой гордостью говорит о своих попытках изгнать их.

Еще не дойдя до конца лестницы, он уже пожалел, что оставил трость Крови в селлариуме. Сев на кровать, он размотал совершенно холодную на ощупь повязку. Он бросил ее в стену, так сильно, как только смог, и заново наложил, потом снял обувь и надел чистые носки.

Он должен встретиться с Кровью в желтом доме на Ламповой улице. С Кровью может прийти Мускус — или кто-нибудь такой же плохой, как Мускус. Шелк свернул триптих, положил его в обитый сукном ящик из тика, застегнул пряжки и выдвинул складную ручку. Это, а еще Писания, которые он возьмет перед выходом; гаммадион Паса уже на шее, четки в кармане. Будет благоразумно взять святую лампу, масло и еще кое-что. Рассмотрев и отвергнув полдюжины возможностей, он все-таки взял ключ, лежавший под кувшином для воды.

С молодой орлицей на защищенной рукавицей левой руке, Мускус стоял на мокрых белых плитах у фонтана Сциллы, голова гордо поднята, спина прямее, чем у любого гвардейца. Он оглянулся; все они смотрели на него из глубокой тени портика: Кровь, советник Лемур, его кузен — советник Лори, комиссар Мошка и еще полдюжины остальных. Мускус мысленно потряс стаканчик с костями.

Орлица была приучена сидеть на запястье и брать приманку. Она знала его голос и научилась связывать его с пищей. Когда снимут ее клобучок, она увидит фонтан и текущую воду там, где текущей воды практически не осталось. Пришло время научить ее летать — но этому он не может научить никакую птицу. Орлица вернется к доске с приманкой… или нет. Время бросать кости.

Через плеск фонтана донесся приглушенный голос Крови: «Не торопи его».

Кто-то спросил, чего он ждет. Он вздохнул, зная, что не может откладывать дальше. Не может задержать мгновение, после которого, возможно, никогда больше не увидит принадлежащую ему птицу.

Небо было пусто или казалось таким, небоземли спрятались за бесконечным ослепляющим сиянием солнца. Летуны, даже если они и летали где-то недалеко, тоже были невидимы. Далекие поля, видневшиеся над верхушками деревьев по ту сторону стены, изгибались вверх, в небо, исчезая в голубой дымке. Озеро Лимна казалось кусочком зеркала, вставленного в виток, и напоминало безвкусное украшение в дешевой картинной раме.

Время бросать.

Как будто зная, что должно произойти, юная орлица зашевелилась. Мускус кивнул себе.

— Вернись ко мне, — прошептал он. — Вернись ко мне.

И потом, как если бы кто-нибудь (какой-то вмешавшийся бог или сумасшедшая дочь Крови) управлял ею, правая рука пошла вверх. По собственной воле она схватила украшенный багровыми перьями клобучок и сдернула его. Юная орлица подняла крылья, как будто собиралась взлететь, потом опять сложила их. Возможно, он должен был надеть маску. Если сейчас орлица клюнет его в лицо и не убьет, шрам останется на всю жизнь; но гордость не разрешала ему поступать так.

— Вверх, Сокол! — Он поднял руку, наклоняя ее, чтобы понудить птицу к полету. На долю секунды он подумал, что она вообще не собирается лететь.

А потом огромные крылья, казалось, отбросили его назад. Орлица летела медленно и неуклюже, при каждом взмахе кончики ее крыльев чиркали по сочной траве — к стене и налево, мимо ворот, опять налево вдоль травяной дорожки. На мгновение Мускус подумал, что птица возвращается к нему.