Джин Вулф – Литания Длинного Солнца (страница 22)

Однако Шелка более всего обеспокоила другая постройка, вторая по величине. К открытой задней части ее примыкал просторный дворик, обнесенный частоколом, а поверху затянутый сеткой. Возможно, верхушки столбов частокола заострили отчасти и для того, чтоб надежнее закрепить сетку, но огражденная ими голая земля, местами поросшая едва различимыми в неверных отсветах небосвода пучками травы, внушала вполне определенные мысли. Сомнений быть не могло: это вольер для опасных зверей.

Невольно поежившись, Шелк продолжил осмотр угодий. За главным, центральным зданием виллы виднелось нечто вроде внутреннего двора или террасы, почти целиком заслоненной боковым крылом, однако разглядеть краешек каменной мостовой и цветущее дерево в керамической кадке крыло вовсе не помешало.

Над покатыми лужайками также возвышались рассаженные в тщательно выверенном, нарочитом беспорядке, деревья и даже кусты живых изгородей. Многовато, однако ж, растительности… похоже, Кровь, хоть и выстроил стену, и завел стражу, не слишком опасался незваных гостей.

Хотя, если его сторожевые псы любят поваляться в тени, незваного гостя, решившего подобраться к особняку Крови, прячась за хозяйскими деревьями, может ожидать весьма неприятный, убийственно неприятный сюрприз, а в таком случае чем меньше препятствий для быстрого, отчаянного рывка к вилле, тем лучше. Хм-м-м… что бы предпринял на месте Шелка опытный, целеустремленный грабитель наподобие Чистика?

Однако Шелк тут же пожалел об этой мысли: Чистик, ясное дело, отправился бы восвояси либо подыскал для ограбления другой дом, попроще. Как и говорил. Кровь – не обычный магнат, не богатый купец, не комиссар, разжиревший на взятках. Кровь – тоже смекалистый, ловкий преступник, причем озабоченный собственной безопасностью куда сильнее, чем следовало бы ожидать. Отчего? Видимо, у него хватает преступных тайн… или врагов, как и он сам, живущих за гранью закона: к примеру, Чистика его другом уж точно не назовешь.

Однажды, двенадцати лет от роду, Шелк в компании еще нескольких мальчишек забрался в пустовавший дом и теперь отчетливо вспомнил весь свой страх, весь стыд, не говоря уж о жутковатой, гулкой тишине безлюдных комнат и мебели, укрытой от пыли чехлами из грязно-белого полотна. Как огорчилась, как взволновалась мать, узнав об их проделке! Наказывать Шелка она отказалась: пускай-де наказание незадачливому взломщику назначит хозяин дома.

Наказания (при одной мысли о коем Шелк съежился, беспокойно заерзал, лежа поверх стены) так и не последовало, но ожидание грядущей кары повергало его в ужас неделями, месяцами…

А может быть, час расплаты просто настал лишь сегодня? В конце концов, разве образ того опустевшего дома не высился на задворках памяти, когда Шелк, препоясавшись веревкой из конского волоса, вооружившись топориком, отправился на поиски Чистика (в то время – лишь одного из смутно знакомых мирян, посещавших мантейон по сциллицам). Если б не Чистик с майтерой Мятой, если б не починка обветшавшей кровли мантейона, а главное, если б не тот достопамятный дом, куда он забрался, вдвоем с одним из товарищей взломав окно на задах… если б не все это вкупе, он ни за что не решился бы тайком пробраться сюда, в особняк Крови. Вернее, в воображаемый особняк Крови на Палатине. На Палатине, среди респектабельных, состоятельных горожан, где (теперь-то он прекрасно это понимал) такого соседа, как Кровь, не потерпели бы ни за что. Пришлось бы ему тогда, вместо этой неразумной, совершенно мальчишеской эскапады…

А что, собственно, ему еще оставалось? Снова писать слезное прошение патере Реморе, коадъютору Капитула, хотя Капитул, что вполне очевидно, уже принял решение? Добиваться личной беседы с Его Высокомудрием Пролокутором, которой Шелк пробовал, но не сумел добиться около месяца тому назад, в конце концов осознав (вернее, полагая, будто осознал) всю серьезность финансового положения мантейона? Стоило вспомнить выражение лица крохотного, лукавого протонотария Его Высокомудрия и долгое ожидание, завершившееся сообщением, что Его Высокомудрие отбыл почивать до утра, кулаки сжались сами собой.

– Его Высокомудрие достиг весьма преклонных лет, – объяснил протонотарий (как будто он, патера Шелк, какой-нибудь заезжий иноземец). – Ныне Его Высокомудрие так легко утомляется…

С этими словами протонотарий столь гнусно, всепонимающе усмехнулся, что Шелку ужасно захотелось врезать ему от всей души.

Ладно, допустим, обе эти возможности уже опробованы и исчерпаны, однако он наверняка мог бы предпринять еще что-либо – разумное, действенное и, самое главное, в рамках закона!

Не успел Шелк закончить эти раздумья, как из-за угла дальнего крыла виллы тяжеловесно, грозно выскользнул упомянутый Чистиком талос. На миг появившись, он тут же исчез из виду, вновь появился, замелькал, то скрываясь в тени, то выезжая под яркий свет небосвода.

Поначалу Шелку подумалось, что талос услышал его, но нет: в таком случае он двигался бы много быстрее. Очевидно, он попросту, как обычно, патрулировал угодья, караулил высокую, величавую виллу с зубчатыми обводами крыш, верша еще один из тысяч и тысяч обходов, совершенных с тех пор, как Кровь нанял его на службу. Изрядно занервничав, Шелк вжался в камень. Вот интересно, что у этой махины с зоркостью глаз? Майтера Мрамор как-то призналась, что видит куда хуже Шелка, хотя ему, читая книги, с двенадцати лет приходилось надевать очки. Однако причиной тому может быть всего лишь ее почтенный возраст, а талос, может, и примитивней устроен, но все-таки изрядно моложе… а впрочем, что толку гадать? Как бы там ни было, движение, разумеется, выдаст его скорее, чем неподвижность.

Неподвижность… несложное вроде бы дело, но вот беда: чем ближе подъезжал талос, тем трудней становилось ее сохранять. Голову талоса венчал шлем, блестящий бронзовый купол вместительней многих солидных склепов. Под шлемом, испепеляя все и вся злобным взглядом, сердито поблескивала личина великана-людоеда, сработанная из вороненой стали: широкий, приплюснутый нос; пара красных, навыкате, глаз; огромные, плоские, словно пластины сланца, скулы; полуоткрытая, хищно оскаленная пасть… Скорее всего, острые белые клыки, торчавшие над кроваво-алой нижней губой, предназначались попросту для красоты – вернее, для устрашения, но рядом с каждым из этих клыков поблескивал воронением тонкий ствол скорострелки.

Много ниже этой грозной головы, меж пары широченных черных ремней, без малейшего шума несших талоса вперед по коротко стриженной травке, темнело бронированное туловище не меньше грузового фургона в величину. И иглострел, и сабля, и, уж конечно, топорик – все это оружие разве что слегка оцарапало бы талосу полировку. В бою на собственной территории он мог оказать более чем достойное сопротивление целому взводу латной стражи во всеоружии. Оценив обстановку, Шелк тут же твердо решил не сталкиваться с этой громадой на ее собственной территории, а если удастся, не сталкиваться с нею вообще.

Приблизившись к белой полосе усыпанной крылокаменным щебнем дорожки, талос остановился, неторопливо завертел огромной устрашающей головой, осмотрел заднюю часть виллы, каждую из дворовых построек, скользнул взглядом вдоль дорожки и, наконец, пристально дважды оглядел весь обозримый участок стены. Уверенный, что его сердце остановилось навеки, Шелк замер от страха. Еще мгновение, и он, лишившись чувств, упадет со стены, а талос, подкатив к нему, несомненно, без жалости разорвет его на куски стальными ручищами шире, больше самых больших лопат… но, впрочем, это уже не важно: ведь он будет мертв, а мертвому все равно.

Долгое время Шелку казалось, что он замечен. Голова талоса надолго замерла без движения, тараща полные ярости глаза прямиком в его сторону, бронированная махина плавно, словно облако, неумолимо, словно горный обвал, заскользила к нему… Но вот путь талоса мало-помалу, так медленно, что поначалу Шелк запретил себе в это верить, отклонился влево, немигающий взгляд – тоже, и наконец Шелку удалось разглядеть в темноте, на фоне округлых бортов страшилища, изогнутые трапы, что позволяют десантникам-штурмовикам ехать в бой на его плоской спине.

Так он лежал без движения, пока талос не скрылся из виду за углом ближнего крыла виллы, а затем вновь переступил через шипы, освободил веревку с раздвоенным суком на конце и следом за ней спрыгнул вниз. Приземлился он, вспомнив уроки детства, по всем правилам, согнув колени и перекатившись вперед, однако удар подошвами о засохшую до каменной твердости землю оказался изрядно болезненным – настолько, что у распростершегося ничком Шелка перехватило дух.

Узкая решетчатая задняя калитка, к которой вела дорожка, усыпанная белым щебнем, оказалась утоплена в стену на порядочную глубину. Рядом с калиткой покачивалась сонетка звонка, а на звонок из дома вполне мог («А может, и нет», – машинально рассудил Шелк) выйти слуга-человек. Поддавшись безоглядному азарту, он дернул шнурок, приник к щели между прутьями шириною от силы в четыре пальца и устремил взгляд в сторону дома: ну-ка, кто явится открывать?

Над головой мрачно, зловеще зазвонил колокол. Сторожевые псы на звон не откликнулись. На миг Шелку показалось, будто в тени ветвистой вербы на полпути от стены к дому сверкнули чьи-то глаза, но отблеск угас слишком быстро, чтоб доверять ему, да и чьи же глаза (если это действительно были глаза) могли сверкать на высоте семи с лишним кубитов?