Джин Вулф – Кальде Длинного Солнца (страница 30)
— Почти ничего, Ваше Святейшество. Мы изучали ее, когда я был мальчиком; наш учитель прочитал ее нам и ответил на наши вопросы. Кажется, мне было десять лет.
— Сейчас мы не изучаем ее, — заметила майтера Мрамор. — Много лет назад Хартию исключили из планов занятий.
— По моему приказу, — сказал им Квезаль. — Даже упоминать о ней было опасно. У нас во Дворце есть несколько экземпляров, и я много раз прочитал ее. Там не сказано, патера-кальде, что со смертью кальде должны быть проведены новые выборы, хотя вы, похоже, считаете именно так. На самом деле там говорится, что должность кальде — пожизненная, что он может назначить себе преемника, и что преемник должен быть выбран, если он умрет, никого не назначив. Понимаете трудность?
Шелк тревожно оглянулся, но поблизости не было никого, кто мог бы подслушать.
— Боюсь, не понимаю, Ваше Святейшество. Мне кажется все совершенно ясным.
— Там
Шелк кивнул:
— Насколько я понимаю, это может поставить их обоих в неудобное положение.
— И очень опасное, патера-кальде. Сторонники преемника могут убить кальде, а тот, кто надеялся сам стать кальде, может убить преемника. Когда прочитали волю последнего кальде, стало ясно, что он назначил преемника. Я помню точные слова: «Мой сын унаследует мое положение, хотя он и не является сыном моего тела». Что вы думаете об этом?
Шелк потер щеку.
— Он не назвал имя своего сына?
— Нет. Вы услышали полный текст. И я должен сказать, что кальде никогда не был женат. Насколько известно, у него не было сыновей.
— Я никогда не слышала об этом, Ваше Святейшество, — рискнула вмешаться майтера Мрамор. — Рассказал ли им сын о себе?
— Я, во всяком случае, об этом не слышал. Возможно, что он действительно рассказал и был втайне убит Лемуром или другим советником, хотя я в этом сомневаюсь. — Квезаль выбрал длинную кедровую щепку и поворошил ею гаснущий огонь. — Если бы они действительно его убили, я бы услышал об этом, к этому времени. И, скорее всего, значительно быстрее. Как вы понимаете, никакого публичного объявления сделано не было. В противном случае, самозванцы бросились бы в атаку и вызвали бы бесконечные потрясения. Аюнтамьенто искало в строжайшей тайне. Откровенно говоря, я сомневаюсь, что мальчик бы выжил, если бы они нашли его.
Шелк неохотно кивнул.
— Если бы это был «сын его тела», они могли бы использовать медицинские тесты. А в той ситуации у них осталась единственная надежда — найти записи. Опросили мониторы всех стекол, которые только смогли найти. Прочитали и перечитали старые документы, допросили знакомых и родственников кальде. Все напрасно. Должны были состояться выборы, и я несколько раз требовал их, опасаясь теофании Сциллы. Хотя, должен признаться, выборы были бы незаконными. Кальде назначил своего преемника. Просто его не нашли.
— Тогда у меня нет права на должность, даже если меня заставляют.
— Не думаю. Во-первых, все это было поколение назад. Даже если приемный сын существовал, он, скорее всего, умер. Во-вторых, Хартия написана богами. Этот документ выражает их волю на наше руководство, и ничего больше. Совершенно ясно, что они недовольны текущим состоянием дел и, как сказала майтера Мрамор, вы — единственная альтернатива.
Квезаль протянул священный нож майтере Мрамор.
— Я думаю, что мы должны идти, майтера. Ты можешь остаться. Пригляди за огнем, пока он не догорит. Потом унеси пепел в мантейон и выброси его, как обычно. Быть может, среди пепла ты увидишь кости или зубы. Не касайся их, или, в любом случае, отнесись к ним по-другому, чем к остальному пеплу.
Майтера Мрамор поклонилась.
— И, как обычно, почисти алтарь. Если найдешь людей, которые смогут помочь тебе, перенеси его в мантейон. Как и Священное Окно.
Она опять поклонилась:
— Патера уже приказал мне так и сделать, Ваше Святейшество.
— Прекрасно. Как я и сказал, ты хорошая благоразумная женщина, майтера. Я с радостью увидел, что, вернувшись в киновию, ты надела на себя чепец. Я даю тебе разрешение войти в дом авгура. Там, внизу, старая женщина. Я думаю, что она уже пришла в себя и может идти домой. Наверху, на одной из кроватей, лежит мальчик. Можешь оставить его там или перенести в вашу киновию — делай то, что найдешь более удобным. Пригляди, чтобы он не перенапрягался и пил много воды. Заставь его поесть, если сможешь. И приготовь для него немного мяса.
Квезаль повернулся к Шелку:
— Я хочу опять осмотреть его, патера, пока майтера занимается огнем. И еще я собираюсь занять у вас свободную сутану, вашего аколита, я полагаю. Она вроде бы слишком коротка для вас, но должна подойти мне, и, когда мы повстречаемся с мятежниками… возможно, мы должны называть их слугами Королевы Витка, как-то так. Когда мы повстречаемся с ними, они должны с самого начала понять, кто я и вы такие; это может помочь.
— Я совершенно уверен, — сказал Шелк, — что патера Росомаха оказал бы вам любую помощь, какая только в его силах, Ваше Святейшество.
— Ты собираешься помочь майтере Мята, патера? — спросила майтера Мрамор, когда Квезаль заковылял к дому авгура. — Вы будете в ужасной опасности, оба. Я буду молиться за вас.
— Я больше беспокоюсь о тебе, чем о себе, — сказал ей Шелк. — Даже больше, чем о ней — она должна быть под защитой Ехидны, что бы там ни говорил Его Святейшество.
Майтера Мрамор подняла голову в слабой вымученной улыбке.
— Не волнуйся за меня. Обо мне заботится майтера Мрамор. — Неожиданно она коснулась его щеки теплыми металлическими губами. — Если увидишь моего сына, Кровинку, скажи ему, чтобы он тоже не волновался. Со мной будет все в порядке.
— Конечно, майтера. — Шелк поспешно шагнул назад. — До свидания, майтера Роза. Что касается тех помидоров — мне очень жаль, по-настоящему жаль, что все так случилось. Я надеюсь, что ты простила меня.
— Она ушла еще вчера, патера. Разве я не сказала тебе?
— Да, — пробормотал Шелк. — Да, конечно.
Гагарка лежал на полу туннеля. Он признался себе, что устал — устал и ослаб, голова кружилась. Когда он спал в последний раз? Во время деньстороны молпадня, после того, как оставил Сиськи и патеру, перед тем, как поехал на озеро. Но еще он поспал кучу времени на лодке перед штормом. Она и живодер тоже устали, даже больше, чем он, хотя они-то не ударялись головой. Они помогали в шторм, и Плотва погиб. Тур, который не сделал ничего, обязательно убил бы его, если бы представилась возможность. Гагарка представил себе Тура, стоящего над ним с дубинкой, похожей на ту, которую он видел, сел и поглядел вокруг.
Тур и солдат негромко переговаривались.
— Я на стреме. Ложись и спи, трупер, — сказал Кремень.
Гагарка опять лег, хотя ни один солдат не мог быть другом человеку вроде него; скорее он поверит Туру, хотя Туру он не доверяет вообще.
Какой сегодня день? Фелксдень. Или, более вероятно, фэадень. Жестокая Фэа, отвечающая за еду и исцеление. Жестокая, потому что еда означает убийство того, кого собираешься съесть, и нефиг притворяться, что это не так. Гелада, к примеру, убил Плотву, накинув удавку на шею, и съел его руку. Вот почему время от времени необходимо ходить в мантейон. Жертвоприношение покажет тебе, умирающий серый баран покажет тебе, его кровь плеснут в огонь, и бедняки поблагодарят Фэа или какого-нибудь другого бога за «эту хорошую еду». Жестокая, потому что исцеление более болезненно, чем смерть, доктор режет тебя, чтобы сделать тебе хорошо, ставит кость — и это очень больно. Плотва сказал, что кость в его голове сломана, треснула или что-то в этом роде, и он сам наверняка треснул, и про кость, вероятно, тоже правда, потому что иногда у него ужасно кружится голова и иногда он плохо видит даже то, что находится прямо перед ним. Белый баран, Фэа, если я это переживу.
А тогда должен был быть черный баран. Он пообещал Тартару черного барана, но на рынке был только один, который стоил больше, чем у него было, так что он купил серого. Это было перед последним разом, перед тем, как Киприда пообещала им, что все пройдет как по маслу, перед кольцом для Сиськи и браслетом для патеры. Вот почему начались все его неприятности, могет быть, из-за того, что баран был не того цвета. Так или иначе, они окрашивали этих «черных» баранов…
Вверх по дереву и на крышу, потом внутрь, через чердачное окно, но голова кружится все сильнее и сильнее, и дерево стало таким высоким, что его верхушка касается тени, задевает эту гребаную тень мертвыми листьями, которые шуршат и шуршат, и крыша все выше и выше, а Тур свистит все громче и громче с угла улицы, потому что прыгуны уже почти под этим гребаным деревом.
Он встал на сук и пошел по нему, глядя, как крыша улетает от него вместе со всеми черными остроконечными крышами Лимны, как старая лодка старика уплывает прочь с Рычащей Сциллой у штурвала, Сциллой, которая не проникает в голову Сиськи, но натягивает ее поводья, удерживает ее шенкелями, вонзает в нее шпоры, Шпорящая Сцилла, бойцовый петух, шпорящий Сиськи, чтобы заставить ее идти рысью. Маленький шаг, и еще, и еще, и крыша стала дальше, чем раньше, выше, чем верхушка этого гребаного дерева, и его нога поскользнулась в том месте, где кровь Гелады промочила гладкую серебристую кору, и он упал.