Джин Вулф – Кальде Длинного Солнца (страница 16)

— Я бы хотела, чтобы Гагарка не видел. Не можешь ли ты…

— На колени! — рявкнул Наковальня и, как заслуженное наказание, добавил: — Наклони голову! — Она так и сделала, и он махнул четками, вперед и назад, вправо и влево.

— Надеюсь, он меня не видел, — прошептала Синель, поднимаясь на ноги. — Не думаю, что он тащится от религии.

— Осмелюсь сказать, что нет. — Наковальня сунул четки в карман. — А ты, дочь моя? Если это так, ты меня полностью разочаровала.

— Мне кажется, что мне лучше, патера. Стало, я имею в виду, после того, как ты отпустил мне грехи. Нас могли убить, когда наш талос сражался с солдатами. Гагарку почти, и потом солдаты кончили бы нас. Я думаю, они не знали, что мы находимся на его спине. Когда его охватил огонь, они, могет быть, побоялись, что он взорвется. Если б они оказались правы, нас бы всех убило.

— Они вернутся за своими мертвыми, в конце концов. Должен сказать, эта перспектива тревожит меня. Что, если мы их встретим?

— Ага. Мы должны скинуть советников, верно?

Наковальня кивнул:

— Так ты приказала нам, когда была одержима Сциллой, дочь моя. И еще мы должны сместить Его Святейшество. — Наковальня разрешил себе улыбнуться, или, возможно, не смог не улыбнуться. — Я займу его место.

— Ты знаешь, что случилось с теми, кто пошел против Аюнтамьенто, патера? Их убили или бросили в ямы. Всех, насколько я слышала.

Наковальня мрачно кивнул.

— Вот я и подумала, что будет лучше, если ты это сделаешь. Исповедуешь меня. Могет быть, мне остался всего день. Не так-то много.

— Женщин и авгуров обычно не подвергают позору казни, дочь моя.

— Даже если они идут против Аюнтамьенто? Не думаю. В любом случае меня запрут в Аламбреру или бросят в яму. Там, в ямах, слабых съедают.

Наковальня, ниже Синель на голову, поглядел на нее снизу вверх:

— Судя по твоим ударам, ты совсем не слабая, дочь моя. И ты била меня очень сильно, знаешь ли.

— Прости, патера. Это совсем не личное, и ты сам сказал, что это не считается. — Она посмотрела через плечо на Гагарку, Плотву и Кремня. — Могет быть, нам лучше пойти медленнее, а?

— С удовольствием! — Ему приходилось напрягаться, чтобы идти вровень с ней. — Как я и сказал, дочь моя, то, что ты мне сделала, не может считаться злом. Сцилла имеет право бить меня, как мать — ребенка. Полная противоположность тому, как этот человек, Гагарка, вел себя по отношению ко мне. Он схватил меня и бросил в озеро.

— Не помню.

— Сцилла не приказывала ему это сделать, дочь моя. Он действовал по собственной злой воле. Если бы меня попросили отпустить ему этот грех, я вовсе не уверен, что смог бы заставить себя это сделать. Ты находишь его привлекательным?

— Гагарку? Конечно.

— Признаюсь, я сам нашел его прекрасным образцом самца, когда впервые увидел. Нельзя сказать, что он красив, но, тем не менее, его мускулистая мужественность очень впечатляет. — Наковальня вздохнул. — Мечты… Я имею в виду, что юные женщины, такие как ты, дочь моя, нередко мечтают о таком мужчине. Грубом, но, как они надеются, не лишенном внутренней чувственности. Но когда они встречаются с таким субъектом, неизменно разочаровываются.

— Он приложил меня пару раз, пока мы перлись в это святилище. Он рассказал тебе об этом?

— О посещении святилища? — Брови Наковальни взлетели вверх. — Гагарка и ты? На самом деле — нет.

— Бил меня, я имею в виду. И даже, могет быть… Не имеет значения. Однажды я присела на один из белых камней, и он ударил меня ногой. По ноге. И болит до сих пор, вот.

Наковальня покачал головой, потрясенный жестокостью Гагарки:

— Могу себе представить, дочь моя. Я, например, не стал бы критиковать тебя за это.

— Только скоро все кончится. Киприда, сечешь… ну, ты знаешь, что говорила Сцилла. Это все началось на похоронах Элодеи. Элодея — это девица, которую я раньше знала. — Синель переложила гранатомет в другую руку и вытерла глаза. — Мне все еще очень жаль ее. Всегда будет.

— Твоя печаль делает тебе честь, дочь моя.

— Сейчас она лежит в ящике глубоко в земле, а я в ней иду, только моя дорога намного глубже. И я спрашиваю себя: не мертва ли я, как она? Могет быть, да.

— Ее душа, без сомнения, присоединилась к богам в Главном компьютере, — мягко сказал Наковальня.

— Душа, точняк, а что с ней самой? Как ты назовешь то, из чего построен этот туннель? Из него делают дома, иногда.

— Невежественные люди говорят коркамень, ученые — навиляпис.

— Большой ящик из коркамня. Вот мы где, точно так же похороненные, как Элодея. И я собираюсь сказать, патера, что Киприда никогда не говорила Гагарке, что она — Киприда. В отличие от Сциллы. Она говорила с ним, но он-то думал, что Киприда — я, и он очень полюбил ее. Он дал мне это кольцо, сечешь? Потом она поговорила с людьми в Лимне, вошла в мантейон и… ушла. Вообще ушла из меня, и оставила меня одну перед Окном. Я испугалась до смерти. У меня было немного бабок, и я купила себе красную наклейку…

— Бренди, дочь моя?

— Ага. И я закинула его в себя, воображая, что это ржавчина, потому как они почти одного цвета. Потребовалось много, прежде чем я перестала бояться, но все равно немного осталось, где-то в голове и глубоко в кишках. Потом я увидела Гагарку, он тоже оказался в Лимне, так что я подцепила его, потому как у меня не было золота, и я была слегка пьяная, старая пьяная шлюха. Ну, естественно, он и влепил мне. Не так сильно, как однажды Окунь, и мне очень жаль, что я приложила тебя. Предполагается, патера, что боги заботятся о нас, а?

— Безусловно, дочь моя.

— А Сцилла нет. Она могла б не выставлять меня на солнце и сохранить мою одежду, и теперь я б не сгорела. Нам было очень жарко, когда я бежала для нее; платье мешало ей, и она разорвала его и выбросила. Мое лучшее зимнее платье.

Наковальня прочистил горло.

— Я собираюсь поговорить с тобой об этом, дочь моя. О твоей наготе. Возможно, я должен был сделать это раньше, когда отпускал тебе грехи. Я предвидел, однако, что ты можешь неправильно понять меня. Я сам сгорел, но все равно прилюдная нагота — грех.

— Зато быки разогреваются при виде ее. Моей, я имею в виду, или Фиалки. Однажды я видела, как один бык чуть не прыгнул на стену, когда Фиалка сняла свое платье, а ведь она не полностью разделась. На ней остался такой бюстгальтер без бретелек, действительно хороший; он приподнимает твои сиськи, и они выглядят так, как будто их только что запихнули туда.

— Нагота, дочь моя, — храбро продолжал Наковальня, — грех не только потому, что она порождает похотливые мысли в слабых людях, но и потому, что часто оказывается причиной жестокого нападения. Хотя, как я полагаю, похотливые мысли — сам по себе грех, однако маленький. С другой стороны, жестокое нападение — огромное зло. Если говорить о похотливых мыслях, то вина лежит на тебе, потому что именно твоя умышленная нагота вызывает их. Но в случае с жестоким нападением вина лежит на том, кто нападает. Он обязан сдерживать себя, и не имеет значения, насколько серьезно его провоцируют. Но я прошу тебя задуматься, дочь моя, действительно ли ты хочешь, чтобы какая-нибудь человеческая душа была отвергнута бессмертными богами.

— Я действительно ненавижу, — решительно сказала Синель, — когда меня бьют по голове.

Обрадованный Наковальня кивнул:

— И это тоже. Ты должна понимать, что мужчины, более склонные к таким нападениям, ни в коем случае не являются самыми благородными из нашего пола. Напротив! И тебя действительно могут убить. Женщин часто убивают таким образом.

— Мне кажется, что ты прав, патера.

— О, конечно, дочь моя. Можешь быть уверенной в этом. Однако, должен сказать, в нашей компании твоя нагота принесет только минимальный вред. Я, во всяком случае, от нее защищен. И солдат, чью жизнь, по милости и с помощью Справедливейшей Фэа, мне удалось спасти. Капитан нашей лодки…

— Плотва.

— Да, Плотва. Плотва тоже защищен, или почти, насколько я могу понять, благодаря своему преклонному возрасту. Гагарка, которого я считал самой серьезной угрозой твоей безопасности, сейчас — благодаря Божественной Ехидне, которая всегда старается защитить чистоту твоего пола, как и моего сана — так серьезно ранен, что, скорее всего, не решится напасть на тебя или…

— Гагарка? Ему не пришлось бы.

Наковальня опять прочистил горло:

— Я отказываюсь обсуждать эту тему, дочь моя. Думай как хочешь, хотя я всегда предпочитаю свое мнение. Но подумай вот о чем. Нам надо будет войти в Хузгадо, используя пароль, который талос нам дал. Там…

— А, так это то, что мы сделаем, когда вернемся обратно? Мне кажется, я немедленно оденусь, хотя я думала только о том, что надо показать Гагарку врачу и все такое. Я знаю одного очень хорошего. И еще сесть, и чтобы кто-нибудь вымыл тебе ноги, а еще немного пудры, краски и какие-нибудь пристойные духи, и выпить что-нибудь и поесть. Разве ты не голоден, патера? Я умираю от голода.

— Я привык поститься, дочь моя. Вернемся к нашей теме. Мы должны отправиться в Хузгадо, как сообщил нам талос, когда когти Гиеракса уже сомкнулись на нем. А его приказы исходили от Сциллы, так он сам сказал, и я ему верю. Он сказал нам, что Аюнтамьенто должно быть уничтожено, и сама Сцилла подтвердила это в то незабываемое мгновение, когда объявила, что выбрала меня Пролокьютором. Талос указал, что мы должны объявить об ее решении комиссарам, и дал нам пароль, который позволит проникнуть с этой целью в погреб под погребом. Должен признаться, что я не знал, что такой погреб вообще существует, но, предположительно, так оно и есть. Подумай о том, дочь моя, что ты вскоре…