Джин Страттон-Портер – Жнец (страница 2)

Дэвид перевёл дух. Пёс перешёл на жалкий скулеж. Он рвался вернуться к человеку, который впервые в жизни ударил его, избалованное создание, но не мог понять, за что его пнули и ругают. Поэтому лежал, дрожа от тревоги и страха.

— Воющий, скулящий идиот! — воскликнул Дэвид. — Выбрал такой день, чтобы всё испортить! Воздух, способный опьянить мумию! Корни набухают! Почвы лопаются! Скоро жатва, а ты сбиваешь меня с толку и заставляешь работать вот так, да? Если бы я хоть раз подумал, что ты совсем рехнулся, я бы и не спрашивал. Шесть лет ты решаешь мою судьбу, когда прилетает первый лазурный дрозд, и каждый раз был верен. Если я ещё раз тебе доверюсь! Но дело уже сделано.

Ты забыл, что твоё имя значит «защитник»? Не помнишь, что поэтому ты так назван? Защищай! Я бы доверил тебе свою жизнь, Бел! Ты спас меня, когда указал на гремучую змею в шести дюймах от моих пальцев на грядке сангвинарии. Ты вовремя увидел падающую ветку. Ты всегда знаешь, где зыбучие пески. А сейчас ты защищаешь меня, как грех, да? Привести сюда бабу, чтобы испортить нам обоим жизнь! Только если я себя не помню! Защищай!

Дэвид встал, вошёл в избу и закрыл дверь. Пёс впал в такое глубокое, жалкое уныние, что две большие слезы выдавились из его глаз и покатились по морде. Быть закрытым снаружи было хуже удара. Он даже не стал подниматься с мокрых листьев, устилавших холодную землю. Просто закрыл глаза и уснул.

Дэвид прислонился к двери и провёл пальцами по волосам, про себя проклиная пса. Медленно его взгляд обежал комнату. Сбитая кровать у открытого окна, выходящего на озеро. Небольшой стол с письменными принадлежностями. Грубая полка на стене, заставленная медицинскими справочниками, ботаническими атласами, фармацевтическими энциклопедиями, книгами немногих интересных ему авторов. Голый пол в следах засохшей грязи.

Он прошёл на кухню, растопил плиту, сходил в коптильню и вернулся с куском ветчины и яйцами. Поставил вариться картошку, достал из кладовой хлеб, масло и молоко. Затем положил перед собой небольшую записную книжку и стал изучать дневные сделки.

10 ф. коры дикой вишни 6 центов $.60

5 „ коры корня бересклета 25 „ 1.25

20 „ коры гамамелиса 5 „ 1.00

5 „ корня ириса 12 „ .60

10 „ змеиного корня 18 „ 1.80

10 „ кровавого корня 12 „ 1.20

15 „ шандры 10 „ 1.50

——-

$7.95

— Неплохо, — пробормотал он, склонившись над цифрами. — Интересно, кто из соседей по сезону собирает так же хорошо. Держу пари, что никто. Вполне прилично! В некоторые дни не выходит, но зато когда уходит партия семян или требуется женьшень, наличные приходят очень кстати. Я мог бы спустить половину на бабу и всё равно скопить. Но где найти такую, которой хватит половины? Ей нужно всё, и она будет пилить, что мало. Тьфу, собака!

Он сунул книгу в карман, приготовил и съел ужин, щедро насыпал полную тарелку, поставил её на пол под стол и убрал оставшуюся еду.

— Не то чтобы ты заслужил, — сказал он в пустоту. — Это в честь твоего громкого имени и той верности, с которой ты раньше оправдывал его смысл. Если бы ты был псом с большим умом, чем у некоторых людей, я бы не так тяжело принял, что ты меня сейчас подвёл. Можно подумать, животное твоего ума не понимает, что тебе достанется та же доля. Она бы тебе позволила жрать с тарелки на кухне? Да ни в жизнь, Белшаззар! Замороженные объедки под дверь! Она бы разрешила тебе спать в ногах кровати? Ха-ха-ха! Она бы позволила тебе ходить по её полу в грязи? Тебе место в сарае, да ещё и рычать будешь. Если бы я поступил по справедливости, я бы дал тебе порцию и посмотрел, каково тебе. Но это стрелять себе в ногу, как говорится в пословице, потому что что бы она ни сделала с псом, с человеком она поступит ещё хуже. Думаю, не стоит!

Он прошёл в гостиную и остановился перед длинной полкой, где стоял ряд незаконченных подсвечников, вырезанных из дерева. Чёрный и белый орех, красный, белый и золотой дуб, вишня и фигурный клён — все в оригинальных узорах. Некоторые были диковинными, другие неудачными, но большинство получилось на редкость удачным. Он выбрал один из чёрного ореха, вырезанный настолько, что едва угадывался контур. Ствол дерева с корой, раскидистые корни, поросшие папоротником, расширяющиеся к основанию, от которого тянулась лоза. Ближе к вершине был грубый контур крупной ночной моли, ползущей на свет. Дэвид стоял, поворачивая заготовку в руках и держа её на расстоянии для осмотра.

— Я тебя одолею! — торжествующе сказал он. — Линии верные. Всё на своём месте, складно выходит. Если и будет трудность, то с молью, но я справлюсь. Скоро нужно решить, какую использовать: цекропию или полифему. Вообще, на орехе и в лесу, по вечным законам природы, это должна быть лунная моль... но я боюсь длинных хвостов. Они заворачиваются и сворачиваются наполовину, так что, пожалуй, для начала не буду за них браться. Начну с самой простой, а если получится, продублирую узор и попробую лунную. Красавицы!

Дэвид выбрал нож из коробки и начал медленно, осторожно резать дерево. Мысли его работали, и вскоре он посмотрел на пол.

— Ей бы это не понравилось! — решительно сказал он. — Мужчина не может просто сидеть и работать, где ему вздумается, как не может и летать. По крайней мере, я знаю, мать бы никогда этого не потерпела, а она ведь не была пилой. Что это была за мать! Если бы только можно было остановить это одиночество, что заползает внутрь, и ноющую, врождённую тоску по спутнице; если бы только можно было утолить её женщиной, как мать! Как она упивалась солнцем и красотой! Как любила землю и воздух! Как шла прямо к сути лучшей строки в лучшей книге, что я мог принести из библиотеки! Как чиста и верна она была, как непоколебима! Я слышу её сейчас, она последним дыханием берёт с меня обещание. Если бы я мог жениться на девушке, похожей на неё... великий Цезарь! Ты бы увидел, как я покупаю автомобиль, чтобы мчаться к секретарю окружного суда. Разве не здорово? Представь: возвращаешься после долгого, трудного дня, а тебя ждёт горячий ужин и девушка, такой она должна быть! Бел, если бы я думал, что в мире есть женщина, похожая на неё, и у меня был бы хоть призрачный шанс её завоевать, я бы позвал тебя и простил. Но я знаю нынешних девиц. Я встречаю их на дорогах, на улицах, вижу в кафе, магазинах и библиотеке. Даже медсёстры в госпитале, при всей серьёзности их положения, — это хихикающая, глупая толпа, и они никогда не знают, что единственное, когда они выглядят и ведут себя пристойно в моих глазах, это когда они замолкают, надевают форму и идут работать. Некоторые из них тогда красивы. Есть одна голубоглазая малышка, но ей только перьев не хватает, чтобы стать диковинной птицей. Тьфу, собака проклятая!

Дэвид взял подсвечник и коробку с ножами, открыл дверь и вернулся на крыльцо. Белшаззар встал, в глазах читалась мольба, и он осторожно сделал несколько шагов вперёд. Хозяин склонился над работой и не обращал на него ни малейшего внимания, поэтому удручённый пёс опустился на землю и неотрывно смотрел на безучастного человека. Резьба по подсвечнику шла своим чередом. Время от времени Дэвид поднимал голову и глубоко вдыхал полной грудью. Иногда на секунду он окидывал взглядом поверхность озера, ища всплеск рыбы или перелётной водной птицы. Снова его взгляд блуждал вверх по крутому холму, увенчанному гигантскими деревьями, чьи набухшие почки он видел и чувствовал их запах. Прямо перед ним лежало низкое болото, через которое извивался маленький ручей, журча и скатываясь с холма, пересекал дорогу ниже по течению и впадал в озеро Потерянных Гагар.

Пока деревья стояли голые, а воздух был чист, он мог видеть шпили Онабаши, в пяти милях отсюда, возделанные поля, лесные просторы, длинную чёрную ленту железной дороги и заболоченные низины, постепенно поднимающиеся к вершине холма, увенчанного деревьями. Его петухи бросали воинские вызовы соперникам на соседних фермах. Куры распевали свои весенние песенки. На скотном дворе пронзительно кричали гусаки. Над озером и хижиной, хлопая белоснежными крыльями, кружили его белые голуби в последнем радостном полёте, прежде чем отправиться в голубятню на чердаке конюшни. По мере того как свет тускнел, Дэвид работал медленнее. Часто он прислонялся к косяку и закрывал глаза, чтобы дать им отдых. Иногда он насвистывал обрывки старых песен, на которые его убаюкивала мать, а затем куски опер и популярные мелодии, которые слышал на улицах Онабаши. Пока он работал, солнце село, и над лесом по ту сторону озера появилась половина луны. Сначала она висела серебряной чашей на ветви гигантского дуба; выше, она покоилась перевёрнутым серпом на краю облака.

Пёс ждал, пока не смог больше терпеть. Выпрямившись, он сделал несколько бархатных шагов вперёд, издавая слабые, скулящие звуки в горле. Когда Дэвид ни повернул голову, ни бросил на него взгляда, Белшаззар снова опустился на землю, удовлетворённый на данный момент тем, что стал чуть ближе. Через озеро Гагар донеслась дрожащая брачная песнь ночной птицы. Дэвид вспомнил, что в детстве боялся этих звуков, пока мать не объяснила, что их издаёт маленькая бурая сова, зовущая подругу жить в её дупло. Теперь ему скорее нравился этот звук. В нём слышалась искренняя мольба. С одинокой птицей по одну сторону и укоризненными собачьими глазами по другую, Дэвид глуповато ухмыльнулся.