Джин Соул – Девять хвостов бессмертного мастера. Том 3 (страница 48)

Чангэ иллюзий не питал. Он знал, что однажды брат о нём вспомнит. А покуда жил как мог.

[279] Чангэ спасает птицу от дикого кота

Чангэ возвращался в Речной храм. Его заплечная котомка была полна целебных трав и кореньев: он встал засветло, делать сбор полагалось до восхода солнца, пока не высохла ночная роса. Травы он связывал пучками, чтобы подвесить их соцветиями вниз на верёвке у солнечной стороны хижины – сушиться; коренья нанизал на шнур, сплетённый из собственных волос. Он собрал ещё немного лесных ягод, чтобы высушить их и заваривать из них чай, и надрал сухого мха – им останавливают кровь. Он стал заправским аптекарем за это время.

Уже у опушки леса Чангэ услышал шипение дикого кота и пронзительные крики какой-то птицы. Дикие коты нередко разоряли птичьи гнёзда. Чангэ поспешил на выручку бедняжке.

Вообще-то вмешиваться в Круг жизни не полагалось, но Чангэ всегда спасал попавших в беду живых тварей.

Дикий кот пытался сожрать птицу: ухватил её за крылья лапами и вцепился зубами в птичью лапку. Чангэ поднял камень и бросил в дикого кота, камень стукнул хищника по уху, дикий кот выпустил из лап добычу, подпрыгнув от испуга на целый чжан и умчался в лес.

Чангэ осторожно поднял птицу с земли в ладонях. Левая лапка её была сломана, кость торчала острыми клыками. Крылья были помяты, но целы. Птица попыталась клюнуть Чангэ в палец, но он свёл ладони вместе и сказал:

– Не бойся. Я помогу тебе.

Он знал, что птицы, оказавшись в темноте, успокаиваются.

Чангэ принёс птицу в хижину, положил на стол и принялся размышлять, из чего сделать лубки для сломанной лапки. Птичка была крохотная, даже палочки для еды не годились. Он отыскал щепку и расщепил её на тоненькие лучинки. Вправив сломанную кость, Чангэ ювелирно зашил разорванную кожу на лапке птицы, используя собственный волос вместо нити, и наложил лубки. Птичка всё это время лежала, как мёртвая. Чангэ потрогал пальцем перья на её грудке. Слабая пульсация под перьями говорила, что птица жива.

Клетки в Речном храме не было, поэтому Чангэ положил птицу в корзину, предварительно обвязав ей крылья шёлковой нитью, чтобы она не вздумала улететь, пока не зарастет перелом.

За тысячи лет Чангэ хорошо изучил местную живность, но такую птицу видел впервые. Ростом она была всего с мизинец, оперение у неё было трёхцветное – чёрно-белое с серыми вкраплениями, острый клюв был алого цвета, а перья на длинном, почти в два пальца длиной хвосте – золотыми. Глаза у неё были серые. У птиц обычно красные, оранжевые или чёрные глаза. Серые Чангэ видел впервые.

Очнувшись, птица заёрзала, и в её взгляде явно проскользнуло удивление, что она не может расправить крылья. Она вывернула шею и принялась клевать шёлковую нить.

– Не трогай, – сказал Чангэ, пальцем заслоняя шёлковую нить. – Это для твоей же пользы. На ноги тебе всё равно не встать, лежи и выздоравливай. Еду и питьё я буду тебе приносить.

Птица клюнула его в палец. Вид у неё был при этом недовольный.

Чангэ поставил в корзину чашку с водой и разыскал во дворе дождевого червя, но птица с таким отвращением поглядела на червяка, что Чангэ пришлось унести его обратно и вместо этого насыпать зёрен.

Еда и питьё пропадали, но ему так и не удалось уследить, когда птица ест и пьёт: когда бы он на неё ни взглянул, она просто лежала в корзине и следила за ним. Так же незаметно птица умудрилась разорвать шёлковую нить, которой были связаны её крылья, но улететь не пыталась. Видимо, была слишком слаба.

Люди таких птиц тоже не видели и единогласно решили, что это какой-то птичий дух. Дай им волю, они бы и птичке оставляли приношения, да Чангэ запретил.

Набравшись сил, птица выучилась ковылять на одной лапке, упираясь крыльями, как люди костылями, в дно корзины. Чангэ подивился её сообразительности. Но приручить птицу не удавалось: стоило ему протянуть к ней руку, она неизменно клевала его в палец и сердито чирикала. Но приходилось терпеть: нужно же было проверять перелом?

Спустя ещё немного птица выучилась выбираться из корзины. Чангэ никак не мог понять, как она оказывается на столе или подоконнике. Он не слышал шороха её крыльев, но она как-то выбиралась, стоило ему отвести от корзины взгляд. Быть может, цеплялась клювом за стенку корзины и карабкалась на крыльях? Но он и шороха её коготков не слышал.

Улететь птица не пыталась, вероятно, понимала, что с лубками далеко не улетишь. Раздолбить их она не пробовала, но подолгу разглядывала, как-то не по-птичьи вытягивая перед собой лапку. «Должно быть, – решил Чангэ, – она сообразила, что её лечат». Он знал, что некоторые птицы весьма сообразительны. Вороны, например, даже могут выучиться говорить.

Некоторый прогресс в их отношениях наметился: птица уже не пыталась его клюнуть, когда он проверял лубки, но с сердитым чириканьем щипала его за пальцы или била его крыльями, если он пытался взять её в руки.

Когда перелом сросся, Чангэ освободил птицу от лубков и вынес из хижины. Птица тут же выпорхнула из его ладоней и улетела. Чангэ испытал лёгкое разочарование.

Несколько дней спустя Чангэ заметил птицу на ветке дерева, что росло у хижины. Она сидела и наблюдала за ним через окно. Чангэ поспешно вышел на улицу, но птица уже упорхнула, выронив что-то на землю. Он подошёл и увидел, что это корешок драгоценного женьшеня. Он поднял его и долго разглядывал.

В этих местах женьшень не рос, такой вообще нигде не рос, насколько Чангэ знал мир смертных. Птица разыскала его где-то на краю мира и принесла ему в благодарность за своё спасение?

Чангэ слышал подобные легенды и на Небесах, и в мире смертных: люди спасают зверя или птицу, а те в благодарность приносят им сокровища или раскрывают сакральные знания. Это воплощение одной из легенд или простое совпадение?

Через некоторое время птица появилась снова. На этот раз она принесла Чангэ палочку чёрных благовоний.

Промежутки между появлениями птицы становились всё дольше, но она всегда прилетала с каким-нибудь даром для своего спасителя. Некоторые были настолько редки и необычны, что Чангэ даже не знал, к чему их применить. Из каких миров она их ему приносила? В мире смертных точно не было ничего подобного.

Будь у птицы аура, он бы решил, что это какой-то птичий дух или демон, исполненный благодарности. Существовали негласные правила, которые потусторонние существа не могли нарушить: за спасение полагалось платить добром, чёрная неблагодарность сурово каралась Высшими силами. Он ещё помнил, как казнили Змеиного бога за то, что он до смерти ужалил крестьянина, положившего змею себе за пазуху, чтобы согреть её и тем самым спасти от неминуемой смерти. Теперь на Небесах новый Змеиный бог, а шкура старого висит на воротах в назидание другим. Но всё это было ещё при его отце, прошлом Небесном императоре. Столько воды утекло с тех пор…

Даже прожив тысячи лет в мире смертных, Чангэ так и не стал человеком. Его восприятие многих вещей разительно отличалось от человеческого восприятия. Было в этой птице то, что шло вразрез с законами мира смертных. Люди бы заметили, а он воспринимал это как должное, поскольку его время текло иначе, чем человеческое время.

Птица прилетала к нему вот уже восемь десятков смертных лет.

[280] Коварная обольстительница

– Хоть убейте, не знаю, – сокрушённо говорил Сюэ Цзан, когда его начинали расспрашивать.

Она появилась неожиданно, как из-под земли выросла. Обольстительная красотка, каких он и в столице не видывал, в роскошных одеждах и причёсанная, но сразу видно, что распутная женщина, приличные так лицо не раскрашивают и не держатся так вызывающе.

На него она и внимания не обратила, прижалась лицом к щели в ставнях на окне Речного храма и принялась подглядывать, а потом, кажется, вошла внутрь. А может, и не вошла, Сюэ Цзан умудрился проморгать столь важный момент, но подумал: «А к нашему-то даосу и такие захаживают».

Впрочем, что удивительного? Их даос молод и хорош собой, и не все даосы – монахи, некоторые ведут весьма вольный образ жизни, но это не мешает им оставаться честными и уважаемыми людьми. Что же такого в том, что и к их даосу заглянула столичная красотка? Живот у всех чешется, почему бы и не потереться о кого-нибудь?

Когда она вышла и выходила ли, Сюэ Цзан не видел.

– Хоть убейте, не знаю, – сокрушённо говорил он, когда его начинали расспрашивать.

Даос вышел из Речного храма и весь день провёл у водопада, стоя под ледяными столпами воды, низвергающимися со скал. Вид у него был усталый.

– А оно и понятно, – со знанием дела говорил приятелям Сюэ Цзан, – когда она вышла-то, я и не заметил, а ведь долгонько, должно быть, у него пробыла!

Когда он покидал увеселительные дома, вид у него был точно такой же, так что он знал, о чём говорил. Столичные красотки – ненасытные, бёдра у них крепкие и так раскачают, что кажется, будто попал в качку на корабле посреди бурного моря.

– Хоть убейте, не знаю, – сокрушался Сюэ Цзан, когда его спрашивали, но сам прикинул, что обольстительная красотка ходила в Речной храм, наверное, вот уже вторую неделю.

Он видел её то у окна, то у дверей, а потом она пропадала, как он решил – пробиралась внутрь, пока он на что-то отвлекался. Жаль, не удавалось увидеть, как она уходит. Пойти бы за ней следом и… Хвала Небесам, что он этого не сделал!