Джин Макин – Бросить вызов Коко Шанель (страница 14)
Я сидела перед любимой картиной Аллена, и меня пронзало жаром от горечи потери.
Чарли с Аней пригласили меня на ужин в кафе «Доум», где мы могли недорого поесть и сидеть столько, сколько захотим. У Ани под глазами пролегли фиолетовые круги, она утратила прежнюю непринужденную жизнерадостность. На ней был костюм от Шанель с приталенным жакетом и эполетами в стиле милитари и браслет из пяти нитей идеально подобранного жемчуга. Чарли скрестил руки на груди. Казалось, они были в разгаре ссоры, поэтому я какое-то время мысленно говорила за троих, задавая вопросы и отвечая на них сама.
Может, сплетни?
– Любопытно встретить Коко Шанель, – начала я.
Это пробудило к жизни хотя бы Аню.
– Любопытно, – повторила она. – Такое незначительное слово для нее. Ты же знаешь, что она родилась в бедности. В большой бедности. Где-то на юге. Ее мать умерла; отец бросил ее, сестер и братьев. Она научилась шить в приюте, хотя и рассказывает людям, что ее воспитывали тети. Детство, – вздохнула Аня. – Сколько историй мы придумываем сами для себя.
– Нас с Чарли воспитывала тетя, – сказала я, вспоминая, как потеря родителей еще сильнее привязала нас с братом друг к другу. – У Шанель есть близкие?
– Где-то есть сестра, – сказала Аня. – Кто-то рассказывал, что у Коко, возможно, есть и ребенок, которого она представляет своим племянником, но я так не думаю. В ней мало материнской любви.
Ее голос стал тихим, что, как я потом поняла, было признаком того, что она думала о собственной дочери.
– Какие истории придумывала ты? – спросил Чарли, положив руки на стол, надежные сильные руки. Но, возможно, Аня еще не знала, что он вот так рассматривает свои руки, когда ему плохо.
– О прекрасном принце, который приедет за мной. У него светлые волосы и голубые глаза. Дай-ка посмотрю. Он выглядел прямо как ты!
– И вот я здесь. – Не в силах сопротивляться ей, не в силах продолжать эту ссору, в чем бы она ни заключалась, он взял ее руку, ту, на которой не было обручального кольца, и поцеловал ее.
– Коко знала, как использовать свою внешность, – выдохнула Аня. – Она знает, как доставлять удовольствие мужчинам. Я доставляю тебе удовольствие, Чарли?
– Ты ведь уже знаешь ответ.
Аккордеонист занял свое место в углу и заиграл печальный мюзетт парижских улиц. Там, за нашим маленьким столиком в кафе «Доум», я потянулась за багетом, а официанты в черных костюмах и белых фартуках суетились вокруг, Аня начала плакать, две крупные хрустальные слезинки скатились по ее щекам.
– О боже, – простонал Чарли. – Я не могу это выносить.
Он встал – стул заскрипел по полу, как коробка передач в плохо оборудованной машине, – и тихонько направился в сторону бара. Я села рядом с Аней и накрыла ее руку своей. Ее плечи затряслись, и она спрятала лицо в кружевной накидке. Мы сидели так довольно долго, пока накидка не упала на стол. Аня поморщилась и выпрямилась, одергивая изумрудное болеро, надетое поверх платья.
– Хочешь поговорить? – предложила я.
– Все так ужасно, – сказала она своим глубоким, красивым голосом. – Все так ужасно и так трудно. Чарли этого не понимает.
Она не стала объяснять, что именно не понял бы Чарли, но, учитывая, что у нее был муж, ребенок и любовник и она, похоже, была также влюблена в моего брата, я подумала, что ситуация вполне объяснима.
Долгий летний день подошел к концу, и вечер украл все краски. Мы с Аней сидели в серости сумерек, перемежаемых мерцанием свечей, тлеющих кончиков сигарет и фар проезжающих машин. Мы сидели снаружи, и я слышала, как Чарли спорит с кем-то в баре. Он не вернулся к нам, и когда в десять за Аней приехала машина, она наскоро обняла меня и отправилась к водителю, который уже открыл для нее дверь. Ее плечи обреченно поникли. Кто-то ждал ее на заднем сиденье: мужчина сидел, отвернувшись от кафе. Фон Динклаге.
– Аня! – крикнул Чарли, выбегая на улицу, когда машина уже отъехала.
– Ты опоздал, – сообщила я. – Присядь со мной. Выпей чего-нибудь. Чарли, что ты вообще о ней знаешь?
– Она из Варшавы. Вышла замуж совсем юной, по договоренности. Думаю, это помогло оплатить какие-то долги ее отца. Ее муж – торговец антиквариатом. Мебелью. Другими вещами.
– Антиквариат? – Она носила драгоценности, о которых герцогини могли только мечтать, и, казалось, одевалась исключительно от-кутюр. Ее мужу пришлось бы продать много стульев времен Людовика XVI, чтобы оплатить все это. Мне стало интересно, не придумала ли Аня, как и Коко, собственную историю.
Чарли отвернулся и провел своим длинным крепким пальцем по декоративной лепнине на черном железном стуле кафе.
– Кем мы были вчера, не имеет значения.
В нем говорил врач. Прошлое можно было отрезать, как поврежденную ткань, как сломанную конечность.
Следующий день мы с Чарли провели вместе, от завтрака до отхода ко сну, и по его полной самоотдаче я поняла глубину его ссоры с Аней. Они держались друг от друга подальше.
– Просто позвони ей, – посоветовала я. Мы поднялись на Эйфелеву башню, побывали в Версале. – Слишком много садов, слишком много роз. Я устала быть туристом, да и ты на самом деле витаешь где-то вдали от меня.
– Прости, – вздохнул он. – Но я не могу просто так позвонить ей.
Нет, конечно, нет. Неизвестно еще, кто может ответить на этот звонок.
Мы сидели в тени платанов на площади Дофина, наблюдая, как старики играют в боулз. Чарли, устроившийся рядом со мной на скамейке, наклонился вперед, чтобы я не могла видеть его лица.
– Я хочу, чтобы она ушла от мужа. Поехала со мной в Бостон. Возможно, она неидеальный выбор для врача. Жениться на разведенной женщине…
– Если она вообще сможет получить развод…
– Разведенная женщина не была бы первой в моем списке, но я люблю ее, Лили. И ничего не имею против ее дочери. Я виделся с ней однажды. Ей около семи, выглядит точь-в-точь как Аня, милейший ребенок.
Чарли, мальчик, который учился на отлично и преуспевал в спорте; который встречался с девушками, чьи отцы владели банками, а матери устраивали благотворительные балы, которые занимали видное место на страницах светской хроники; Чарли, который планировал открыть частную клинику, рискнул бы всем этим ради Ани.
– Она чудесная, – согласилась я, – но…
– Стой, – прервал он. – Никаких нотаций.
Мы сидели в тишине и наблюдали, как пожилые мужчины играют в
– Я очень сожалею о случившемся с Алленом, – сказал Чарли. – Не могу представить, как трудно тебе пришлось. Хотя, может, теперь и смогу, после всей ситуации с Аней. Если я потеряю ее…
– Понимаю. Тоска по Аллену – единственное, что у меня осталось.
– Тебе нужен кто-то, кто будет заботиться о тебе, кто будет здесь, рядом.
– Думаешь? Знаешь, я ведь никогда по-настоящему не оставалась одна дольше чем на месяц или два. Мой шурин не проявлял ко мне особой снисходительности после смерти Аллена, но, по крайней мере, он убедился, что у меня есть крыша над головой. Теперь я понятия не имею, на что я способна.
Он не выглядел уверенным.
– Разве сейчас не лучшее время проверить? Скоро может начаться война.
– Если и так…
Война – это что-то, что случается с другими людьми, так ведь? В течение двух лет я чувствовала неприкосновенность, непроходимое ощущение, что самое худшее уже случилось. Во всяком случае, в Париже это ощущалось сильнее всего. Ничто не способно было затронуть меня. Ничто, кроме печали моего брата.
5
В пятом акте тучи сгустились. Бури, убийства, слезы и, наконец, победа.
Коко сидела в своей личной ложе в опере, стараясь не обращать внимания на пустое сиденье рядом. Снова одна. Но ненадолго, пообещала она себе.
«Гамлет» был любимой французской оперой фон Динклаге – по крайней мере, он так сказал. Другие – «Беатриче и Бенедикт», «Кармен», «Жизнь парижанки» – отличались некой фривольностью, которая годилась для танцевальных залов, но не для большой сцены. Опера должна была возвышать и вдохновлять душу, а не наполнять ее интимной эфемерной романтикой, которая улетучивается так же быстро, как пузырьки из открытой бутылки шампанского. Но вот «Гамлет»… Вагнер одобрил бы партитуру Амбруаза Томаса и либретто Барбье. Они позволили себе несколько вольностей: не было никакой финальной многолюдной сцены, где все, включая Гамлета, умирают. В этой версии, заканчивающейся на кладбище, Гамлет убивает фальшивого короля и слышит возгласы призрака своего отца: «Живи для народа! Бог сделал тебя королем!»
Это был прекрасный момент, по мнению Коко, блестящий момент, но каких же трудов стоило добраться в эту точку! Что ж, в следующий раз, когда она встретится с фон Динклаге, она сможет упомянуть об этой постановке, о прекрасном голосе Офелии – кто ее играл? Коко тайком надела очки и, посмотрев в программке, запомнила имя.
У нее болела спина, затекли ноги, и больше всего на свете хотелось оказаться в своей маленькой мрачной спальне в дорогом маленьком номере отеля «Ритц», чувствуя, как сон наконец подкрадывается к ней, овладевая нежнее, сладостнее, чем любой любовник. Этому могла помешать лишь бессонница, которая мучила ее с тех пор, как умер Ирибе. Независимо от того, насколько Коко уставала, ей никогда не хотелось спать.