Джин Корелиц – Ты должна была знать (страница 15)
Впрочем, даже эти компромиссные решения дадутся Грейс нелегко. Язвительный и депрессивный, но буквально осаждаемый желающими записаться к нему в ученики, Виталий Розенбаум был не просто частным преподавателем музыки. Каждый август экзаменовал десятки мальчиков и девочек, чьи родители были достаточно хорошо осведомлены, чтобы обратиться именно к нему. Однако из этого числа для обучения отбирались всего несколько человек. Розенбаум принял Генри, когда сын был четырехлетним малышом с отсутствующим передним зубом и слишком большими руками для его возраста, а также унаследованным непонятно от кого идеальным музыкальным слухом – уж не от родителей точно. Грейс не признавалась, однако другие инструменты, кроме скрипки, недолюбливала. Да, в квартире у них стояло пианино – напоминание о тех временах, когда маленькую Грейс заставляли учиться играть. Однако от занятий девочка не получала ни малейшего удовольствия. Взрослая Грейс давно бы уже отдала инструмент и даже предприняла две попытки это сделать, однако потерпела сокрушительную неудачу. Удивительно, но факт – оказалось, расстроенные пианино примерно шестьдесят пятого года выпуска, изготовленные неизвестным производителем, бешеным спросом не пользуются. А узнав, сколько придется заплатить рабочим, чтобы вынесли его из квартиры, Грейс и вовсе плюнула на эту затею. Духовые инструменты тоже не слишком вдохновляли – как металлические, так и деревянные, не говоря уже о других струнных – за исключением скрипки. Грейс любила скрипичную музыку, ей нравились скрипачи, всегда такие невозмутимые и сосредоточенные. А главное, было в игре на скрипке что-то по-особенному интеллигентное, интеллектуальное. В Реардоне в одном классе с Грейс училась одна девочка, которая уходила раньше всех, не посещая ни спортивные занятия, ни многочисленные школьные клубы. Однако саму девочку полное неучастие в общественной жизни школы, кажется, нисколько не смущало – она всегда излучала олимпийское спокойствие, которым Грейс невольно восхищалась. А потом, когда Грейс было десять лет, мама привела ее в небольшой зал, смежный с Карнеги-Холл. Там вместе с одноклассниками и их мамами они целый час слушали, как эта девочка дает концерт, исполняя поразительно сложные произведения. Аккомпаниатором выступал очень пожилой, очень лысый и очень толстый пианист. Дети в основном нетерпеливо ерзали в креслах, но мамы – и в особенности ее мама, заметила Грейс – слушали, как завороженные. Потом мама подошла поговорить с матерью этой девочки, женщиной с безупречной осанкой, одетой в классический костюм от «Шанель». Грейс осталась сидеть на месте – поздравить одноклассницу с успехом она стеснялась. После седьмого класса девочка перешла на домашнее обучение, достигнув уровня музыкального профессионализма, при котором график занятий становился еще более интенсивным. Больше Грейс с этой девочкой не общалась. Однако, когда у нее самой появился ребенок, сразу решила, что играть он будет именно на скрипке.
– Как хочешь, мне без разницы, – пробормотал Генри. По крайней мере, Грейс показалось, что сказал он именно это.
Глава 4
Даже слишком добрый
Решив в интересах дела взять самую нежеланную обязанность на себя, в день аукциона Грейс вызвалась дежурить в огромном холле дома Спенсеров. В обязанности ее входило сидеть за столиком возле лифта, принимать гостей, отмечать в списках, кто пришел, а кто нет, а также раздавать аукционные буклеты. Естественно, Спенсеры и их гости пользовались отдельным лифтом, на котором можно было подняться в пентхаус.
Грейс не переставала удивляться, сколь немногих родителей знает по именам. Впрочем, знакомые лица попадались частенько – главным образом, это были женщины, тоже забиравшие детей в три пятнадцать. Постукивая каблуками по мраморным полам обширного холла Спенсеров, эти особы задумчиво прищуривались, явно пытаясь припомнить имя Грейс. А может, гадали, не входит ли она в число специально нанятого по такому случаю персонала. Чтобы не допустить досадный промах, большинство решили остановиться на самом нейтральном приветствии и говорили просто: «Добрый вечер!» А почти всех мужчин Грейс видела в первый раз. Одного или двух она помнила еще по собственным школьным годам в Реардоне, но и тех возраст и благосостояние изменили почти до неузнаваемости. Но с подавляющим большинством Грейс встретилась в первый раз. Школьный порог отцы переступали лишь в крайне редких случаях: иногда заглядывали на родительское собрание или их вызывали в школу, дабы сообщить о неудовлетворительном поведении ребенка. А в остальном после собеседования с родителями новичков – для которого папы, естественно, всегда находили окно в своем плотном расписании – в Реардоне представители мужского пола не показывались. Грейс не сомневалась – для того, чтобы притащить мужей на школьное мероприятие в субботу вечером, женам пришлось пилить их неделями.
– Добро пожаловать на наш великолепный аукцион, – заученно поприветствовала Грейс женщину с такими распухшими губами, что невольно закрадывалась мысль: неужели ее спутник, рассеянный мужчина безобидного вида, перед мероприятием заехал супруге по лицу?
– Сверху открывается очень красивый вид, – сказала Грейс одной из женщин, сын которой учился в одном классе с Генри. Той явно не терпелось как следует осмотреть знаменитый пентхаус. – И обратите внимание на картины Поллока в столовой.
После семи тридцати основной наплыв схлынул. Грейс сидела одна в огромном мраморном холле и постукивала ногтем по столешнице, гадая, когда уже можно будет уйти.
Раньше Грейс в общественной жизни школы участвовать не приходилось. В комитет по сбору средств она записалась добровольно и даже с радостью, однако с самого начала отдавала отчет, какую ношу на себя взваливает. Еще недавно такого рода мероприятия были начисто лишены гламура – место проведения скромное и недорогое, подчас даже обшарпанное, в безнадежно устаревшем меню – сырное фондю, жареные устрицы или куриная печень, завернутые в ломтики бекона, и мгновенно вызывающие опьянение коктейли. Праздники были веселые, без лишнего пафоса. Гости, будучи подшофе, развлекались на всю катушку, пытаясь выиграть занятие с личным тренером или возможность исполнить эпизодическую роль без слов в мыльной опере «Одна жизнь, чтобы жить». Все отлично проводили время. За вечер для школы удавалось собрать от двадцати до тридцати тысяч долларов, так что появлялись средства для обучения особо способных «бесплатных» учеников. Как подозревала Грейс, Мигель Альвес входил в их число. Пожалуй, чем больше в Реардоне разных детей, тем лучше – круг общения у школьников становится более разнообразным и интересным. И это хорошо, напомнила себе Грейс. Более того – очень похвально. Будучи интеллектуальной снобкой, Грейс находила сегодняшний аукцион удручающе безвкусным, однако надо не забывать, что, несмотря на несколько вульгарную роскошь, у приема все та же благородная цель. И кстати, денег на нее удастся собрать гораздо, гораздо больше. Грейс бы радоваться. Однако почему-то не хотелось.
Она продолжала сидеть за маленьким столиком в холле, раскладывая несколько оставшихся бейджиков с именами, будто это карты, а она дилер в казино. Грейс потрогала пальцем левую мочку уха, которая болела чуть больше, чем правая. Та, впрочем, тоже доставляла беспокойство. Грейс надела тяжелые изумрудные серьги, принадлежавшие маме. Рассудила, что для аукциона в пентхаусе с видом на Центральный парк это самое подходящее украшение. Весь наряд Грейс выстроила вокруг них – простая черная шелковая блузка (как и у большинства жительниц Манхэттена черный был в ее гардеробе основным цветом), туфли на самых высоких каблуках (в них Грейс становилась ростом с Джонатана) и ярко-розовые (даже пронзительно-розовые) брюки из чесучи. Купив их в «Бергдорф» прошлой осенью, Грейс удивила всех знакомых, знавших ее стиль, а еще больше – саму себя. Для того чтобы благоговейно взирать на шедевры Поллока и отвечать на вопрос едва слушающего бизнесмена, что она психолог, – самое то.
Серьги входили в коллекцию достаточно кричащих украшений, которые за годы брака подарил Марджори Рейнхарт муж Фридрих, отец Грейс. Дочь до сих пор хранила эти драгоценности в мамином туалетном столике с зеркалом, в спальне, которая когда-то принадлежала родителям, а теперь – ей и Джонатану. Среди прочих диковинных вещей особенно выделялась, например, брошь, состоящая из большого розового камня, который держали золотые руки. Прикреплено все это было к неровной золотой пластине. Также в число примечательных драгоценностей входили массивное нефритовое ожерелье – где отец его только взял? – леопардовый браслет из черных и желтых бриллиантов, сапфировое колье и еще одно ожерелье из непропорциональных, слишком широких золотых звеньев. Пожалуй, единственным, что объединяло эти вещицы, была – увы, но иначе не скажешь – вульгарность. Все в них было чересчур – и толстые золотые звенья, и крупные камни, и слишком броский дизайн. В том, что отец преподносил изысканной и элегантной маме такие неподходящие подарки, было даже что-то трогательное, умилительное. Отец настолько мало разбирался в этом деле, что, только переступив порог ювелирного магазина, сразу становился легкой добычей хитрого продавца, заявлявшего – «чем больше, тем лучше». Эти подарки одновременно воплощали и неуклюжие попытки одного человека сказать «я люблю тебя», и ответ другого – «я знаю».