Джин Корелиц – Отыграть назад (страница 75)
Он снова посмотрел на Грейс. Но в этот раз ей захотелось отвести взгляд.
– Да. У нас есть сын Генри.
– Отлично, – продолжил он. – Итак, предположим, Генри попал в больницу. У него… ну, положим, опухоль. Опухоль мозга.
Грейс, вмиг ослабев, лишь пристально посмотрела на Шарпа.
– Какого врача вы предпочтете? Который устанавливает контакт, верно?
Грейс ответила бы: «Того, кто его вылечит, и плевать на контакт». Но ее всю трясло от одного лишь предположения, что у Генри могла бы быть опухоль мозга. Она была в ярости на Шарпа – и вправду Третьесортного, – который намеренно и умышленно заставил ее так страдать.
– Ну… – протянула Грейс, выигрывая время.
– На самом деле каждый член команды врачей обладает каким-то своим талантом, и все они вкупе работают на благо пациента. Итак, у нас есть Сакс, Стю Розенфельд и Росс Уэйкастер. Последний поступил к нам в том же году, что и Сакс. Впрочем, как и Стю. Он был супервизором Джонатана.
– Я помню, – ответила Грейс, пробуя свой сэндвич. Слишком много майонеза, но она того и ожидала. – Так вы хотите сказать, что у Джонатана был своего рода… недостаток. Вроде двух недостающих пальцев. Но он так умел очаровать людей, что они этого не замечали?
– У него был большой недостаток, – оскорбленно ответил Шарп. – Ни в какое сравнение не идет с отсутствием пары пальцев. Но это вы и сами знаете. Это же ваша специализация, так?
«Нет», – подумала Грейс. Но все равно кивнула.
– И при каких обстоятельствах вы выявили этот недостаток?
– Ну-у… – Шарп пожал плечами, как будто вопрос не имел отношения к делу. – К концу второго или третьего года до меня дошли кое-какие разговоры. Не от пациентов и не от родителей. Те были от него без ума, как я уже говорил. Его недолюбливали медсестры. Поступали кое-какие жалобы, но ничего такого, что потребовало бы каких-то действий. Даже в личное дело не занесешь. Я только для самого себя записал все в электронном письме и понадеялся, что никогда к нему больше не вернусь.
– В чем… – резким тоном начала Грейс, но осеклась и чуть мягче продолжила: – В чем состояла суть жалобы?
– О, ничего шокирующего. Что он с ними высокомерен, заносчив, груб и все такое. Не впервые я услышал что-то подобное от медсестер.
Неожиданно для себя Грейс усмехнулась.
– Нет, полагаю, не впервые.
– Слышал еще, что он заигрывал с женщинами. Не всем это понравилось. Хотя кто-то был и не прочь.
Даже при этих словах он не глянул на Грейс.
– Но ничего конкретного. Я никак не отреагировал. К тому же не только Джонатан умел привлечь всеобщее внимание. Онкология – сфера не для слабаков, особенно детская. Но комплекса бога не было ни у кого, даже у тех, у кого еще отцы и деды работали в нашей больнице! – добавил Шарп так жестко, будто Грейс с ним спорила.
Но она не удержалась и возразила:
– Мне кажется, никакого комплекса бога у Джонатана не было. Вы ведь это хотели сказать?
– Нет, нет… – покачал головой Шарп. – Хотя поначалу подозрения и впрямь были, но так получилось, что я долгое время наблюдал за ним. Сакс всегда был на виду и постоянно привлекал внимание. И так я понял, что Сакс не просто по-разному ведет себя с разными людьми – он действительно становится другим человеком (и каждый раз разным) в зависимости от того, кто с ним рядом. Стю Розенфельд, к примеру, про него и слова плохого не скажет. Хотя подменял его не раз.
– Они оба подменяли друг друга, – поправила его Грейс.
– Нет. Розенфельда подменял всегда кто-то другой. Кто угодно – но только не Сакс. Этот не прикрывал никого никогда, но от Розенфельда я о нем ничего плохого никогда не слышал. Он либо не видел недостатков в вашем муже, либо просто не хотел замечать, как многие другие. Вот что я вам скажу, Джонатан и меня восхищал. Он мне даже почти понравился.
«Это было не взаимно», – подумала Грейс, взяла с тарелки ломтик жареной картошки, но, глянув на него, положила обратно.
– А знаете, что заставило меня принять окончательное решение? Та статья в журнале «Нью-Йорк» и конкурс на звание «Лучший доктор». Вам известно, что он там наплел?
Конечно, Грейс знала. Она много раз перечитывала эту короткую статью. И не понимала, что в ней было такого важного.
– Он сказал, что это привилегия и огромная честь – быть рядом в столь тяжелые моменты жизни, когда хочется закрыться от всего мира. Но для врачей приходится делать исключение, ведь они могут спасти ребенку жизнь. А потом он начал рассуждать о том, с каким смирением принимает эту великую честь. Смирение? У Джонатана? Ха! Что бы он там ни чувствовал, это точно не смирение.
Грейс лишь взглянула на Шарпа.
– Я не понимаю, о чем вы, – наконец произнесла она.
– О том, что он использовал чужие трудности себе во благо! Ему нравилось быть в эпицентре сильных эмоций. Он получал от этого огромное удовольствие. Даже если и не смог
Грейс растерялась и не могла сосредоточиться. Заставила себя посмотреть на Робертсона Шарпа Третьего. И поняла, что смотрит в точку между бровями, которая являлась как бы отдельной, третьей бровью. Совсем не привлекательная, но глаз было не оторвать.
– Не знаю, откуда взялось мнение, что в больнице не может работать психопат. В любой другой сфере может, а в больнице – нет? Врач что, не обычный человек? Разве он какой-то святой? – рассмеялся Шарп.
На нее он не смотрел. Видимо, с его точки зрения, это не такой важный вопрос, как вопрос об аорте. И Шарп уж точно не заметил смятение Грейс. Ей стало трудно дышать. Лишь одно небрежно брошенное слово, а ее словно мечом пронзило. И тут Шарп снова его произнес:
– Психопат – это человек. Врач – тоже человек. Вуаля! – воскликнул он и как ни в чем не бывало подозвал официанта. – Мы считаемся «исцелителями». Потому принято думать, что все мы – великие гуманисты и филантропы. Один постулат, другой, третий, и в итоге получается какая-то бессмысленная чушь. Да любой сотрудник в больнице знает, что среди медперсонала столько сволочей, сколько за всю жизнь не увидишь! – хохотнул он. Судя по всему, в их среде это считалось шуткой. – Пусть они и знают, как лечить болезни, но это не делает их хорошими людьми. Когда-то у меня был коллега, кто именно – не скажу. Теперь он в Мемориале не работает. В принципе, он, возможно, уже и не врач, что, наверное, к счастью. Как-то раз мы с ним были на совещании с руководителем волонтеров в педиатрических учреждениях, на долгом совещании касательно принципов организации игровых комнат и работы аниматоров. Потом я обронил какую-то фразу вроде: как же долго тянулась эта говорильня. И знаете, что он ответил? «Ой, просто обожаю благодетелей человечества, потому что они и меня всегда облагодетельствуют». Вот его слова.
Грейс вдруг осознала, что не обязана слушать его дальше и вольна уйти в любой момент. Хоть прямо сейчас.
– Мне кажется… Джонатан искренне заботился о пациентах, – осторожно сказала она, хотя и не знала, зачем ей вообще потребовалось что-то говорить.
– Ну, может, да, а может – и нет. Возможно, нам не дано понять, что «искренняя забота» значит для людей вроде Сакса. – Шарп снова хорошенько откусил от сэндвича и принялся жевать, как бык. – Вот что я вам скажу. По отношению к коллегам он «истинной заботы» не проявлял, как тут ни крути. Он манипулировал ими, как фигурами на шахматной доске. Чем больше драм вокруг, тем лучше для Сакса. В моменты скуки он начинал сводить сплетни, натравливая одного коллегу на другого. Правда это была или нет – кто знает? Но ни в один коллектив, ни в одну команду он не вписывался. Везде ему кто-то не нравился. О пациентах он заботился потому, что кое-что получал от них. О коллегах, которые могли как-то облегчить ему жизнь, он тоже заботился. Но люди, которых он не мог использовать в своих целях, его совершенно не интересовали. Даже те, с кем он виделся каждый день. Поэтому многих он вообще не замечал, но они-то его замечали. Считали его очень интересным и перспективным, присутствовали на его операциях. И ему приходилось немало постараться, чтобы не обронить маску, которую он носил. – Тут Шарп задумался. – Хотя «маска» – термин, наверное, не совсем научный.
Не научный. Но Грейс его все равно поняла.
– И эти люди видели многое. Все эти его мерзкие штучки. Замечания, колкости, грубости. Если ему предстояло присутствовать на конференции, на которую идти не хотелось, он мог найти способ ее сорвать. Или превратить ее в какой-то балаган, вставляя замечания, где надо и не надо, так что длилась она в итоге целую вечность. Если бы он не грубил тем коллегам, которых не считал нужным замечать, то и они бы, наверное, не обращали на него столь пристальное внимание. На мой взгляд, именно это в итоге испортило ему жизнь.
Шарп умолк и принялся ковырять вилкой в уже начавшей размокать бумажной тарелке с салатом из капусты под майонезом. Соус капал с вилки, когда он подносил ее ко рту.
– Первым о какой-то его интрижке мне рассказал рентгенолог. Я вызвал Сакса к себе. Во время нашей беседы тот вел себя исключительно добродушно. Сказал, что дома у него возникли трудности и он бы не хотел, чтобы об этом начали болтать коллеги. Потом добавил, что он с этой женщиной уже решил расстаться.