Джин Корелиц – Отыграть назад (страница 52)

Она поднялась к отцу, и как всегда неприветливый голос Евы сразу же велел ей пройти в кухню. Здесь Грейс ожидало еще одно небольшое потрясение. Она увидела, как Генри поглощает завтрак из глубокой фарфоровой тарелки, некогда принадлежавшей ее матери. Грейс задумалась. Неужели Ева сделала такой выбор по случаю появления тут Генри или – что еще хуже – они пользуются этим сервизом каждый день? То, что свадебный подарок ее родителей, фарфор 1950-х годов, служил вместилищем для кукурузных хлопьев с молоком, стало для Грейс серьезным ударом. Даже при нынешних обстоятельствах она едва сдержалась, чтобы не высказать все Еве.

Ева стала проявлять интерес к фарфору после того, как вышла замуж за отца Грейс. Однако не так уж высоко она его ценила, чтобы использовать во время достойных праздников, как, например, званый обед на Песах или Шаббат. Вместо этого лиможский фарфор «Хевиленд арт-деко», с нежно-зеленой каемкой, доставали из шкафа каждое утро, чтобы разложить тосты, а вечером – датское печенье, которое отец Грейс любил пожевать перед сном, а еще из этих тарелок внуки Евы ели консервированный суп (что казалось особенно унизительным), и, конечно же, их выставляли во время визита самой Грейс и ее семьи. И каждый раз, в течение многих лет, все это мучило истинную хозяйку сервиза (каковой считала себя Грейс).

Не стоит и говорить о том, что Ева совсем не переживала за эти тарелки. У нее оставались еще два огромных сервиза от первого брака с отцом ее сына и дочери (очень богатым банкиром, скончавшимся от перитонита на одном из островов в штате Мэн – на самом деле жуткая история). Один сервиз был тоже «Хевиленд» (только менее строгий), а второй от Тиффани, который доставали только на самые-самые важные праздники и торжества. Где-то в буфетах Евы имелся еще и вполне приличный сервиз из белой керамики от Конрана, по всей видимости, на каждый день, когда нет необходимости использовать дорогой фарфор. Тем не менее, следуя какой-то гнусной логике, Ева каждый раз демонстрировала сокровища своей предшественницы, когда в доме появлялась Грейс.

Конечно же, ей самой хотелось обладать этой посудой. Она жаловалась Джонатану, объясняя всю несправедливость положения. Ну, как же можно скрывать от единственной дочери (и единственного ребенка!) такой важный артефакт. В любом случае, если следовать традициям (например, традициям Эмили Пост), эта роскошь должна была перейти к Грейс в тот самый момент, когда ее отец и Ева объединили свою домашнюю утварь. Нет, она не была мелочной, дело не в этом. Да, разумеется, отец отдал ей очень многое. Во-первых, и что самое главное, квартиру. И все драгоценности матери (которые все исчезли). Хотя дело сейчас было совсем не в этом.

Когда Грейс вошла в кухню, Генри сразу же поднял на нее взгляд.

– Я забыл учебник по латыни, – сказал он, проглотив свои хлопья.

– Я принесла его. – Она поставила сумку на стул рядом с ним. – И по математике.

– Ну, да. Я совсем забыл про математику. А еще мне нужна одежда.

– Надо же, какое совпадение! – улыбнулась Грейс. – Одежду я тоже захватила. Ты прости меня за прошлую ночь.

Генри нахмурился. В такие моменты у него на лбу между темными бровями появлялась складочка. У Джонатана была точно такая же.

– А что случилось в прошлую ночь?

Грейс мысленно благодарила сына за то, что он был по-своему самовлюбленным двенадцатилетним мальчиком. Может быть, не так уж и плохо, когда мало интересуешься происходящим вокруг. Ведь тогда на тебя не повлияют ни страшные катаклизмы, ни разрывы земной коры. Она даже представила себе, как они вдвоем с сыном прогуливаются где-то в бесконечном пространстве. Генри бы чувствовал себя превосходно, если бы только она успевала вымостить перед ним дорогу. И как было бы чудесно при этом не сознавать, что в мире произошло что-то очень и очень страшное и необратимое. Ну, по крайней мере на сегодняшний момент.

– Скажи-ка, бабуля разрешила тебе подольше не ложиться в кровать? – спросила она у мальчика.

– Нет. Мне пришлось вместе с ними смотреть телевизор. Но только пока не начались новости.

«Что ж, это хорошо», – подумала Грейс.

– Карл спал на кровати вместе со мной.

– Вот и чудненько.

– А где папа? – совершенно спокойно спросил Генри, совершенно не теряя душевного равновесия. Было приятно сознавать, что оно у него все еще сохраняется.

– Жаль, что не могу ответить тебе на этот вопрос, – достаточно честно призналась Грейс. – Хотелось бы, но не могу.

– А разве он не там, куда поехал, как он говорил? В Айову, кажется, или как-то так.

– В Огайо, – поправила его Грейс, не сразу вспомнив, что Огайо, скорее всего, она сама и придумала. Оглянувшись и обнаружив, что Ева уже ушла, оставив их на кухне одних, она добавила: – Я не знаю. Не могу с ним связаться.

– Так пошли ему сообщение, – посоветовал Генри, используя логику поколения, выросшего на айфонах.

Грейс оглядела кухню в поисках кофе. У кофеварки, к счастью, стояла наполовину наполненная стеклянная емкость с готовым напитком.

– Я бы рада, но он, к сожалению, оставил свой сотовый телефон дома.

Грейс поднялась с места, чтобы налить себе кофе, взяв для этого (с очень смешанными чувствами) чашку из сервиза своей матери.

– Мне страшно, – произнес у нее за спиной Генри.

Она снова подошла к сыну, поставила чашку на стол и обняла его. Он позволил ей схватить себя в охапку, и она постаралась, чтобы ребенок не почувствовал ее нарастающего страха. «И твой я тоже заберу себе», – думала Грейс. Затем она выдохнула, но выдох получился каким-то неровным и прерывистым. Она лихорадочно придумывала, о чем могла бы сейчас рассказать Генри. Требовалось нечто такое, что было бы одновременно правдивым и при этом помогло ситуации. Но все, что приходило ей в голову, никак не соответствовало подобному описанию. Если правда – то бесполезная в их положении информация, а если что-то ценное, то обязательно ложь. Все ли теперь у них будет хорошо? Сможет ли Грейс справиться с ситуацией? И сможет ли позаботиться о Генри? Сейчас она не была уверена в том, что сумеет даже себя обслуживать.

Но Грейс поняла, что пока еще держится. Еще вчера, казалось, она лишилась всех сил, в тот момент на углу улицы в Царстве медицины, когда она встретила Стю Розенфельда. Не ощущала она их и в душном кабинете двадцать третьего полицейского участка, пока беседовала с О’Рурком и Мендозой. И, конечно, никакой способности сопротивляться не проявила в последние часы, когда перебирала шкафы и ящики, обезумев и обозлившись на то, что нашла и не нашла там. И все же каким-то непостижимым образом эта способность вернулась. И от этого Грейс почувствовала себя… не то чтобы сильной, нет. Грейс никогда не была сильной и не смогла бы крушить баррикады или встречаться лицом к лицу с другими матерями из Рирдена. Но ей вдруг стало легче. Она сжимала худенькие плечики своего ребенка, прижималась щекой к его щеке, вдыхала едва уловимый аромат взросления и думала: «Теперь мне надо защищать гораздо меньше, чем приходилось раньше». И эта мысль почему-то приносила облегчение.

Ей удалось выйти из квартиры вместе с сыном, не встречаясь больше ни с Евой, ни с отцом. Они молча шли в Рирден. Похоже, Генри миновал необходимую стадию волнения и теперь был совершенно спокоен, как это обычно бывало по утрам. Когда они свернули на улицу, где располагалась школа, ему потребовалось на секунду больше, чем самой Грейс, чтобы увидеть, что количество представителей средств массовой информации тут увеличилось. Причем значительно.

– Ого! – негромко произнес он, но Грейс услышала.

«Это я должна была так отреагировать», – подумала она. Ей очень не хотелось проходить мимо телевизионных фургонов.

Входные ворота были закрыты – немыслимое явление для Рирдена. На улицах толпились мамаши школьников – по-прежнему никаких нянек. Они выстроились шеренгой перед воротами, повернувшись спиной к мраморному зданию, а строгими лицами к камерам. Они были яростны и прекрасны. Просто стая невиданных зверей, готовых обратиться в бегство, но все же в надежде на честную схватку. Судя по всему, обстановка накалилась до предела.

– Посмотри туда. – Грейс указала пальцем на толпу. – Ты видишь миссис Хартман?

Дженнифер Хартман, мать Джоны, когда-то лучшего друга Генри, стояла на расстоянии в полквартала, у входа в переулок, который проходил за школой. В руке она держала планшет, похожий на те, которыми пользуются в офисах.

Значит, Роберт и в самом деле решил открыть запасной вход в школу.

– Пойдем, – велела Грейс, поддерживая Генри за локоть.

Они подошли ко входу вместе с двумя или тремя другими учениками. Казалось, сегодня абсолютно все знали, что нужно делать. Это казалось более чем странным, если учитывать, что в истории школы ничего подобного раньше не случалось.

– Филипс, – сказала женщина впереди Грейс, заглядывая через плечо в планшет Дженнифер. – Вот. Райана Филипс, второй класс.

– Отлично, – отозвалась Дженнифер, ставя отметку рядом с фамилией. – Вам вон туда, к запасному входу. Представляете, его специально открыли.

– Логан Дэвидсон? – вопросительно произнесла следующая женщина, как будто и сама не была уверена, все ли она говорит правильно. – Дошкольная группа?

– Хорошо, – отреагировала Дженнифер Хартман. – Проходите.