Джин Дюпро – Город Эмбер: Побег (страница 4)

Лина так любила младшую сестру, что при одной мысли о ней у нее щемило сердце. У Лины никого не было, кроме Поппи и бабушки. Два года назад, когда сухой кашель в очередной раз опустошал город, она осталась без отца. Несколько месяцев спустя, рожая Поппи, умерла ее мать. Лина тосковала по родителям так же сильно, как любила Поппи. Ощущение полной пустоты и любовь делили ее сердце поровну.

— Когда ты приступаешь? — спросила бабушка.

— Завтра, — ответила Лина. — Я должна явиться в диспетчерскую в восемь.

— Ты станешь знаменитым вестником, — сказала бабушка одобрительно. — Самым быстрым и самым знаменитым.

Взяв с собой Поппи, Лина вышла из магазина и поднялась по лестнице в свою квартиру. Это была маленькая квартира, всего четыре комнатки, но хлама там было столько, что хватило бы на все двадцать. Вещи, которые принадлежали родителям Лины, ее бабушке с дедушкой и даже их прабабке и прадеду, — старые, сломанные, потрескавшиеся, изношенные вещи, которые были штопаны–перештопаны, чинены–перечинены, латаны–перелатаны сотни раз. Жители Эмбера редко выбрасывали вещи. Они использовали все, что у них было, до последней возможности.

Вытертые ковры и половики устилали пол в несколько слоев. Ходить по ним было мягко, но не очень удобно. У одной из стен притулился покосившийся диван с ножками в виде деревянных шаров, на диване громоздились подушки — в таком количестве, что, если вы хотели сесть, часть пришлось бы сбросить на пол.

У противоположной стены стояли два шатких стола, на которых теснились бутылки и тарелки, чашки и миски, валялись вилки и ложки, громоздились кучи старой бумаги, куски веревки, смотанные в неряшливые клубки, и несколько огрызков карандашей. Комнату освещали два торшера и две настольные лампы. В потолок неровными рядами были вбиты крючки, на которых висели пиджаки и платки, ночные рубашки и свитера, а на полках вдоль стен стояли кастрюли и сковороды, банки со стершимися наклейками и коробки с пуговицами и булавками.

Свободные от полок участки стен были украшены чем–нибудь изящным: этикеткой от банки консервированных персиков, букетиком сухих цветов, клочком вылинявшей, но все еще очень красивой лиловой ткани.

Было и несколько рисунков: Лина любила рисовать фантастический город, который часто видела в мечтах. Он был чем–то похож на Эмбер, только дома там были выше и окон в них было больше.

Один из рисунков соскользнул с гвоздика, на котором висел, и упал на пол. Лина подобрала его и повесила на место. Она постояла минуту, разглядывая картинки. Снова и снова все тот же город. Иногда Лина рисовала панораму города, иногда выбирала одно из зданий и изображала его вблизи во всех подробностях. Она выдумывала красивые лестницы, фонари, повозки. Лина пыталась нарисовать и жителей города, хотя людей она умела рисовать не очень хорошо: руки у нее всегда получались похожими на паучьи лапки. А на одном из рисунков было изображено, как жители сказочного города торжественно встречают первого человека, который пришел к ним откуда–то извне, — ее саму, Лину Мэйфлит. И как они спорят, кто первый удостоится чести пригласить ее к себе в гости.

Лина так ясно воображала себе этот город, что порой начинала верить, будто он и правда существует. Хотя, конечно, знала, что это невозможно. Ведь «Книга города Эмбера», которую она читала в школе, учила другому.

«Град Эмбер был построен для нас в начале времен изволением создателей, — так было написано в книге. — Он есть единственный остров света в мире тьмы. И нескончаемый мрак простирается во все стороны за пределами этого града».

Лине приходилось бывать на окраинах Эмбера, у мусорных свалок, окружающих город. За свалками начинались Неведомые области. Никто никогда не заходил туда далеко — или, во всяком случае, никто из ушедших далеко не вернулся обратно. Так что мрак, по всей видимости, и правда простирался во все стороны бесконечно.

Но Лине все равно хотелось, чтобы другой город существовал. В ее воображении он был так прекрасен и так реален. Иногда она страстно мечтала уйти туда и увести с собой всех жителей Эмбера.

Но сегодня Лина не думала об этом. Сегодня ей было хорошо там, где она находилась.

— Погоди–ка, — сказала она, усаживая Поппи на диван, затем пошла на кухню, включила электрическую плитку и открыла сломанный холодильник, в котором прятала от сестренки стаканы и тарелки.

На полке над холодильником, где теснились кастрюли и кувшины и стояли часы с маятником, которые бабушка вечно забывала завести, выстроились в ряд жестяные банки с этикетками. Лина время от времени расставляла банки по алфавиту, чтобы хоть что–нибудь в этом доме можно было найти быстро, но бабушка снова все путала. Ну вот, пожалуйста: арахис опять стоит где–то в конце, а яичный порошок — почему–то в самом начале. Лина открыла банку с детским питанием и банку с консервированной морковкой, смешала то и другое в большой чашке, подогрела и отнесла сестренке.

Поппи тут же вымазала в каше всю мордашку и стала радостно запихивать морковку между диванными подушками. Лина почувствовала себя совершенно счастливой. Можно же хоть минуту не думать о судьбах города! А завтра она станет настоящим вестником! Она вытерла оранжевую массу с подбородка Поппи. Не нервничай, шепнула она себе. Все будет в порядке.

Диспетчерская вестников находилась на Кловинг–стрит, недалеко от ратуши. Когда Лина явилась туда на следующее утро, ее встретила бригадир вестников Эллис Флири — тощая дама с бледно–голубыми глазами и волосами цвета пыли.

— Наша новенькая, — сказала бригадир Флири. Остальные вестники — девять парней и девчонок — приветственно помахали Лине. — Вот тебе твоя куртка. — Флири протянула Лине форменную красную куртку вестника. Куртка была совсем чуть–чуть ей велика.

С башни ратуши раздался низкий раскатистый удар колокола.

— Восемь часов, — вскричала бригадир Флири, взмахнув костлявой рукой. — Занять посты!

И не успели часы пробить оставшиеся семь раз, как все вестники разбежались в разные стороны. Капитан повернулась к Лине:

— Твой пост — на Гарн–сквер.

Лина кивнула и уже бросилась было бежать, но Флири поймала ее за воротник.

— Я еще не ознакомила тебя с правилами, — сказала она, подняв вверх длинный тощий палец. — Правило первое: когда клиент диктует тебе сообщение, всегда повтори его, чтобы убедиться, что ты все поняла правильно. Правило второе: всегда носи на работе красную куртку, чтобы люди видели, что ты вестник. Правило третье: бегай как можно быстрее. Твои клиенты платят двадцать центов за каждое послание, и им нет дела, далеко тебе бежать или нет.

Лина кивнула:

— Я всегда бегаю быстро.

— Четвертое, — продолжала Флири, не обратив внимания на слова Лины, — передавай послание только тому человеку, которому оно адресовано. И никому другому.

Лина снова кивнула. От нетерпения она пританцовывала на месте.

Бригадир Флири улыбнулась.

— Вперед! — скомандовала она, и в ту же се кунду Лина сорвалась с места.

Она чувствовала себя сильной, быстрой и уверенной. Она бросила взгляд на свое отражение, когда пробегала мимо витрины мебельной мастерской, и ей понравился вид ее светлых волос, летящих за ней следом, быстро мелькающие ноги в черных носках и развевающаяся красная куртка.

Ее лицо, ничем особенно не примечательное, сейчас было почти прекрасным — потому что она чувствовала себя совершенно счастливой.

Не успела она добежать на Гарн–сквер, как ее окликнули:

— Вестник, ко мне!

Первый клиент! Это был старый Натти Прайн, он звал ее со своей скамейки. Он всегда там сидел.

— Послание для Рэвена Парсонса, Селвертон–сквер, восемнадцать, — прохрипел Натти. — Нагнись ко мне.

Лина наклонилась, и ее обдало запахом перегара. Старик медленно и отчетливо произнес:

— У меня плита сломалась, ужинать не приходи. Повтори.

Лина повторила послание.

— Хорошо, — прохрипел Натти Прайн.

Он протянул Лине монетку в двадцать центов, и она пустилась бежать через весь город на Селвертон–сквер. Там она нашла Рэвена Парсонса, еще одного старика, который тоже клевал носом на лавочке.

— Старый дурень, — проворчал Парсонс, выслушав сообщение. — Да ему просто готовить неохота. Ответа не будет.

Лина пустилась бежать обратно на Гарн–сквер, миновав на своем пути группку Верных, которые стояли кружком и, воздев руки, распевали свои гимны. Лине показалось, что в последнее время Верных вообще стало больше, чем раньше. Она не знала, во что они верили, но вера, похоже, делала их счастливыми — во всяком случае, Верные всегда улыбались.

Следующим клиентом оказалась миссис Поулстер, ее бывшая учительница. В четвертом классе они каждый день заучивали наизусть какое–нибудь изречение из «Книги города Эмбера». На стенах класса висели таблицы с именами всех учеников. Если ты отвечал правильно, против твоего имени ставили зеленую точку, если неправильно — красную.

— Всегда помните, дети, — говорила миссис Поулстер своим звонким голосом. — В жизни вам придется постоянно выбирать между правильным и неправильным. И когда вы научитесь отличать правильное от неправильного, вам следует всегда выбирать правильное.

Сама миссис Поулстер в любой ситуации твердо знала, что правильно, а что нет.

И вот Лина снова услышала ее ясный голос:

— Анисетт Лафронд, Хамм–стрит, тридцать девять, передать следующее: «Мое доверие к тебе серьезно подорвано после того, как я узнала о постыдных делах, которым ты предавалась в прошлый вторник». Прошу повторить.