Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 63)

— Вероятно, все дело в твоей прирожденной фригидности, дорогая, она побуждает твоего мужа искать более теплый климат.

Я обомлела, потому что мамà ударила дядю Габриеля по лицу, и вконец остолбенела, когда он тоже ударил в ответ, достаточно сильно, поскольку голова ее мотнулась в сторону, щека побелела, а затем вдруг резко побагровела. Но мамà не вскрикнула, вообще не издала ни звука, только повернулась и спокойно посмотрела на своего дядю с легкой усмешкой.

— Если и так, Габриель, то потому, что вы загубили меня для других мужчин. — Тут, словно впервые заметив меня, мамà сказала: — Ступай к себе, Мари-Бланш. И не приходи, пока я за тобой не пришлю.

— А как же ужин, мамà?

— Я распоряжусь, чтобы Натали принесла тебе ужин наверх. Закрой за собой дверь.

Я выполнила приказ и стояла за дверью, пока не услышала, как в замке повернулся ключ. В комнате словно бы настала полная тишина, потом я услышала более мягкий шепот и подумала, что мамà и дядя Габриель, наверно, помирились. Я вернулась в свою комнату и ждала, но ужин так и не принесли, а послать за мной мамà забыла.

Проснувшись наутро, я увидела, что надо мной стоит дядя Габриель в бриджах и сапогах для верховой езды.

— Идем, дитя, — тихо сказал он. — Прокатимся верхом. Покажешь мне пещеры, где жили первобытные люди. Никогда их не видел. Мне сказали, что ты весьма отважная исследовательница и можешь мне все показать.

Еще не вполне проснувшись, я потерла глаза.

— Да, дядя Габриель. Я могу показать вам пещеры. А мамà поедет с нами?

— Твоя мамà спит. Мы с тобой устроим собственное маленькое приключение, Мари-Бланш. Ты такая робкая. Чувствую, ты меня боишься. Я хочу показать тебе, что твой старый дядя Габриель вовсе не такой уж страшный, как ты думаешь. Вставай и одевайся. Я спущусь в конюшню и прикажу Жозефу оседлать лошадей. Приходи туда, как будешь готова. И поторопись.

Когда я спустилась в конюшню, лошади были уже оседланы, и дядя Габриель сидел верхом. Я так спешила, что едва успела схватить у кухарки Матильды кусок хлеба с абрикосовым джемом, и сейчас доедала остатки.

— Доброе утро, мадемуазель Мари-Бланш, — поздоровался Жозеф.

— Доброе утро, Жозеф. — Я полюбила старика Жозефа, который всегда очень добр ко мне. Присматривает за мной, когда дядя Пьер в отлучке, а когда я гуляю по округе, всегда точно знает, где я нахожусь, будто среди окрестных фермеров у него повсюду соглядатаи, подозреваю, что так оно и есть, наверно, он посылает их следить за мной, чтобы удостовериться, что я в безопасности. Жозеф знает все о здешнем крае, о животных и об истории Марзака. Именно он подогревал мое воображение историями о рыцарях, которые некогда защищали замок. И о дамах, которые в тревоге ждали в башне возвращения своих возлюбленных с поля брани.

— Прекрасное утро для верховой прогулки, мадемуазель, — сказал Жозеф.

— Да, Жозеф, — ответила я. — Дядя Габриель хочет, чтобы я показала ему, где жили первобытные люди.

— Вон как, — Жозеф с подозрением взглянул на дядю Габриеля, — но разве ваш дядя Пьер не говорил вам, что туда вы можете ходить только с подружками, мадемуазель?

Тут я нахмурилась. Верно, Жозеф прав. Дядя Пьер всегда говорил, что пещеры троглодитов — место лишь для детей, ведь только дети могут разговаривать с духами первобытных людей, а взрослые их только прогонят. «Я и сам потерял с ними связь, говорил он, — хотя близко знал их ребенком. Они перестали говорить со мной, когда мне было двенадцать или тринадцать. Сперва это происходит более-менее постепенно, а потом разом. Их рисунки на стенах пещер вдруг перестают оживать — животные не двигаются, вновь безжизненно замирают на стене. — Видимо, у меня на лице было написано недоумение, потому что он добавил: — Ты поймешь, о чем я говорю, когда подрастешь, малышка».

— Да, Жозеф, — сказала я. — Ты прав, дядя Пьер так говорил. Я забыла. Но, пожалуй, он не стал бы возражать, чтобы я показала пещеры дяде Габриелю. Они ведь друзья, а теперь и деловые партнеры.

— Едем, Мари-Бланш, — сказал дядя Габриель, чья лошадь, чуя нетерпение всадника, нервно переступала с ноги на ногу. — Что за чепуху вы внушаете ребенку, Жозеф? Разумеется, ваш хозяин не стал бы возражать, чтобы она показала мне пещеры. В конце концов я член семьи, а ваш хозяин отсутствует. Подсадите барышню в седло, старина. Нам пора в путь.

Жозеф нимало не испугался властной манеры виконта. Член семьи или нет, дядя Габриель здесь не хозяин, и Жозеф определенно не считал своим долгом подчиняться его приказам.

— При всем уважении, господин виконт, — отвечал Жозеф, — мой хозяин, господин граф Пьер де Флёрьё, установил особые правила касательно его владений, и мой священный долг соблюдать их. Я лишь напомнил барышне о желаниях ее отчима.

— Я должен напомнить вам о вашем положении, старик? — резко бросил дядя Габриель. — Еще слово, и мне придется поговорить с госпожой графиней.

Жозеф иронически улыбнулся:

— Да, господин виконт, я прекрасно сознаю свое положение. Я верой-правдой служил трем поколениям семьи де Флёрьё и в отсутствие моего хозяина продолжу исполнять то, что мне поручено. И позволю себе напомнить вам, с уважением, господин виконт, что вы не мой хозяин, а гость в доме моего хозяина.

Дядя Габриель замахнулся стеком.

— Мне бы следовало спешиться и заставить вас стать на колени за неповиновение, — прошипел он.

Жозеф лукаво усмехнулся.

— Да, господин виконт. Может, и следовало бы. — Затем, как ни в чем не бывало, он помог мне сесть в седло. — Хорошей прогулки, мадемуазель Мари-Бланш. И остерегайтесь волков в лесу, барышня, — подмигнул он мне. С годами это стало у нас привычной шуткой, с той первой снежной ночи, когда мы на автомобиле ехали в Марзак со станции Лез-Эзи и Жозеф с дядей Пьером рассказывали мне сказки про волков.

— Конечно, Жозеф, — улыбнулась я. — Я скажу тебе, если увижу их.

Утро было чудесное, холмистая земля Дордони буйно зеленела после недавних дождей. Реденький туман, еще не высушенный солнцем, отмечал русло реки, змеящейся по долине. Мы проехали мимо земляничных полей, пестреющих спелыми ягодами, ярко-алыми на фоне жирной черной земли, и через гнущийся под тяжестью урожая сад, где, не спешиваясь, рвали с деревьев яблоки, хрусткие, холодные, сочные. Потом свернули на фермерский проселок, бежавший вдоль поля подсолнухов, таких ярко-желтых, что смотреть было больно. Пересекли мост над рекой, копыта лошадей гулко зацокали по деревянному настилу, внизу, закручиваясь водоворотами, текла река. Мы почти не разговаривали, но я чувствовала себя в компании дяди Габриеля чуть раскованнее. Трудно было бояться его в такую чудесную погоду, и я с радостью делила с ним этот прекрасный день.

На другом берегу реки мы двинулись по старой тропе, что поднималась в известняковые холмы; дядя Пьер говорит, что сотни лет назад здесь проходили римляне. Несмотря на предостережение Жозефа, я чувствовала, что выбора у меня нет, придется показать дяде Габриелю пещеры первобытных людей. Тем не менее, из лояльности к дяде Пьеру, я решила не водить его в наши любимые тайные пещеры, покажу несколько пещер поменьше, деревенские про них тоже знали и захаживали туда, но тамошние рисунки на стенах были не столь выразительны, как в наших любимых пещерах. Иные из этих пещер были совсем неглубокие, небольшие выемки под каменным козырьком, вероятно, охотникам они служили временными укрытиями, одна из стен, возле которой некогда горел костер для обогрева и приготовления пищи, обычно была черной от копоти. Почти в каждой каменные стены украшали рисунки, то довольно грубые, то более искусные, изображавшие главным образом сцены охоты и разных животных. Встречались и пещеры поглубже, вероятно, там помещались целые семейства, и в этих более постоянных жилищах рисунки почти всегда отличались большей детальностью. Дядя Пьер говорит, что тогда, в невообразимо седой древности, письменности не существовало — не было ни книг, ни газет, ни журналов, ничего такого, что эти люди могли бы использовать для развлечения или учебы, вот они и рисовали на стенах, рассказывали свои истории в картинках. Он говорит, таким способом пещерные люди оставили нам записи о своей жизни и своей эпохе, универсальным языком рисунков они обращаются к нам сквозь тысячелетия. Он говорит, скорее всего рисованием занималась целая семья — дети, родители, деды и бабки. Может быть, старики смешивали краски из разных местных пигментов, дети же наблюдали и учились, когда родители рисовали фигуры. А достигнув определенного возраста, дети сами получат почетное право и священную обязанность рисовать на стенах.

Моя лошадь шла впереди по узкой тропинке и, когда мы подъехали к одной из пещер, я спешилась.

— Мы на месте, дядя Габриель, — сказала я. — Прямо перед нами пещера, где жили первобытные люди. Видите отверстие?

Дядя Габриель спешился, и мы свободно привязали поводья к толстому суку. У входа в пещеру сердце у меня всегда начинало биться быстрее. Я не могла отделаться от впечатления, что однажды застану там первобытных людей у горящего костра, готовящих пищу, рисующих, кормящих детишек, живущих своей будничной жизнью. Куда они ушли? Даже дядя Пьер, который все знал, не мог ответить на этот вопрос.