Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 24)

Оставляя ее без внимания, виконт опять обратился к брату:

— В конце концов, Морис, мы с пашой соседи. Такой союз мог бы действительно быть нам полезен. Соединив наши земли, мы станем почти монополистами по сахару и хлопку. Ввиду грядущей войны это может принести нам миллионы.

— Габриель, почему вы так жестоки? — вскричала Рене. — Пожалуйста! Я не хочу! Прошу вас! Пожалуйста! — Она попыталась обнять дядю за шею, но он отстранился.

— Жесток? Отчего же, малышка? — спросил Габриель с насмешливым удивлением. — Я лишь стараюсь обеспечить тебе наилучшее будущее. В конце концов, ты не любишь меня. Наоборот, я словно бы только тебя терзаю.

Рене бросилась на колени у ног дяди и, не думая о последствиях, выпалила:

— Но я люблю вас, Габриель, и всегда любила, я люблю только вас. Мне так трудно сказать вам. Что бы со мною сталось без вас?

Граф встал с кресла, подошел к дочери.

— Что это за разговоры о любви? — растерянно спросил он. Поднял Рене на ноги, повернулся к брату. — Я не понимаю. Что происходит с этой семьей? Что все это значит, Габриель?

— Видите ли, Морис, — сказал виконт, — ваша жена разнесла по всему Каиру, что я держу ребенка взаперти, как узницу, как рабыню. И сын паши, благородный юноша, убежден, что должен спасти Рене, вырвать ее из когтей злобного старого сатира, который удерживает ее здесь вопреки ее воле.

— Стало быть, Анриетта все время говорила правду? — спросил граф. — Вы зачаровали ребенка?

— Он меня не зачаровывал! — вскричала Рене. — Я люблю его! Умру ради него!

Граф побледнел и слегка пошатнулся, невольно опершись о стол. Потом нетвердой походкой подошел к серванту, налил себе коньяку и залпом выпил.

— Господи… — пробормотал он, наливая новую порцию. — Во что превратилась моя семья?

— Завтра паша с сыном вернется за ответом, — спокойно продолжал виконт. — Он желает встретиться со всеми нами. И нам придется быть предельно учтивыми. Особенно тебе, дорогая.

— Я не хочу! — Рене расплакалась. — Не хочу быть с ним учтивой!

— Вот, возьми платок, — сказал Габриель. — Перестань плакать. Возьми себя в руки. Будь благоразумна. Я тяжко трудился, собирая эти владения, и однажды все это станет твоим. Паша — очень влиятельный человек в Египте. Ты должна слушать меня и не оскорблять ни его, ни его сына и никоим образом не ссорить наши семьи. Этого надлежит избежать любой ценой.

— Да плевать мне на собственность, — сказала Рене. — Я люблю вас! Люблю! Все остальное меня не интересует. Я не хочу быть вашей наследницей. Ничего не хочу! Хочу только вас!

Граф, глядя прямо перед собой, оттолкнул свой коньяк и без слова вышел из гостиной.

Снова на коленях у ног дяди Рене рыдала, задыхаясь от слез:

— Почему вы так жестоки ко мне? Почему поступаете так жестоко? Чтобы мучить меня?

— Прекрати скулить! Ты ведь сама все это затеяла, когда разрешила мальчику поцеловать тебя. Думала остаться безнаказанной?

— Но я же сказала, я просто хотела вызвать у вас ревность. Отплатить за вашу негритянку. Как вы жестоки, Габриель.

Виконт рассмеялся, схватил племянницу в объятия и посадил к себе на колени.

— Вот, наконец-то ты меня любишь! Паша говорит, весь Египет толкует о том, что ты хочешь выйти за его сына. Отцу приятно слышать такое, могу подтвердить! Он сказал, что вы обсудили это на бале и ты сказала мальчику, что во Франции девушки должны ждать с замужеством до шестнадцати и всегда требуется согласие отца. Стало быть, ты сама подтолкнула его форсировать дело. И он прислал отца спросить моего согласия.

— Что такое «сатир»? — спросила Рене.

Габриель опять рассмеялся и крепко обнял ее, зарывшись лицом в ее волосы.

— Тот, кем я стану, если ты будешь продолжать в таком духе.

— Вам следовало предупредить меня насчет паши с глазу на глаз, — сказала Рене. — Я бы никогда не наговорила при папà таких вещей. Теперь он все знает. Вы видели его лицо?

— С твоим папà я разберусь, не беспокойся, — сказал Габриель. — А теперь идем-ка спать, дочь моя.

На следующий день после обеда граф, виконт и Рене принимали в большом салоне пашу Али эль-Бандераха и его сына князя Бадра. Паша был человек мягкий, учтивый, с седыми волосами и седой бородой, в своих белых одеждах чем-то похожий на святого или аскета. Он тоже говорил на безупречном английском, хотя и с более заметным ближневосточным акцентом, чем его выросший в Англии сын, который из уважения к отцу тоже надел тюрбан и традиционный арабский наряд. Рене сочла, что в этом костюме молодой князь выглядит весьма романтично, прямо как персонаж из «Арабских ночей».

После обычных долгих расспросов о здоровье и семье, каких требует египетский этикет, суданка-прислужница подала чай.

— Дорогой мой друг, — наконец начал Габриель, — ваше предложение заключить брак между нашими семьями для нас большая честь.

Паша просиял и слегка наклонил голову:

— Союз, который соединит соседей, земли и состояния, виконт, а также этих двух прекрасных молодых людей. Выгодный, как мне кажется, для всех.

— Мы долго обсуждали в семье ваше любезное предложение, паша, — сказал Габриель, — однако в итоге, боюсь, мы с графом де Фонтарсом пришли к выводу, что наша дочь еще слишком молода, чтобы сейчас говорить о браке.

— Простите за напоминание, господин виконт, — сказал князь Бадр, — но я говорил вам, что готов подождать, пока ваша дочь достигнет надлежащего возраста. И вы заверили, что она лично даст ответ на мое предложение, а не через дядю и отца.

— Да, принц, вы совершенно правы, — кивнул виконт. — И она даст ответ. Несмотря на все то, что вы, наверно, слышали в Каире, наша дочь здесь отнюдь не узница. Она действует по собственной воле и вольна принимать собственные решения. Однако, поскольку ей всего лишь четырнадцать лет, граф и я несем за эти решения определенную ответственность. — Габриель повернулся к Рене. — Как ты знаешь, дочь моя, этот превосходный молодой человек, сын нашего дорогого друга и соседа паши Али эль-Бандераха, великодушно просит твоей руки. И хочет услышать лично от тебя ответ на свое предложение.

Невзирая на вчерашнюю истерику, Рене сумела к этой встрече взять себя в руки, как и просил Габриель. Сейчас она встала и сделала глубокий реверанс перед молодым князем и его отцом. Князь Бадр в свой черед встал и поклонился ей.

— Князь, — почтительно сказала Рене, — благодарю вас за честь, которую вы оказали мне вашим любезным предложением. Однако, боюсь, я не могу принять его. Дело в том, что я решила подождать с замужеством по меньшей мере до восемнадцати лет. А как сказал мой отец, сейчас мне только четырнадцать.

— Я говорил вашему отцу, что подожду, пока вам исполнится шестнадцать, мадемуазель Рене, — сказал князь. — В этой стране девушка считается старой девой, если к восемнадцати годам не вышла замуж.

На это Рене рассмеялась:

— Но в стране вашей маменьки это не так, принц.

Князь Бадр наклонил голову:

— Вы правы. Как и в том, что по меньшей мере полгода мы будем жить в Англии. Быть может, тогда вы не станете возражать против долгой помолвки, мадемуазель Рене? Пожалуй, я соглашусь подождать еще два года, пока вам не исполнится восемнадцать.

— За четыре года многое может случиться, князь, — вставил Габриель. — Особенно когда угрожающе надвигается война. Думаю, нашей дочери надобно позволить немного повзрослеть, прежде чем она примет решение на всю жизнь.

— Мой дорогой друг, — сказал паша, — ваша дочь участвовала во многих наших деловых беседах, и вы сами говорили, что обучаете ее всем аспектам управления плантациями. Мой сын занимается нашими делами в Лондоне. Представьте себе, какую прекрасную команду составит эта пара для наших семей и для наших общих интересов.

— О да, паша, — кивнул Габриель, — безусловно. — Беспомощным жестом он поднял обе руки. — Боюсь, однако, у меня нет выбора, я должен предоставить дочери самой сделать выбор. В нынешние времена устроенные браки у нас в стране не в почете, паша. Рене не просто юная девушка, но еще и современная юная европейская девушка, и у нее есть свои соображения по поводу собственного будущего. Что тут поделаешь?

Принц Бадр снова обратился к Рене:

— И вы составили себе мнение по этому поводу, мадемуазель Рене?

Прежде чем ответить, Рене некоторое время смотрела на красивого молодого князя. Ей вспомнился их танец на бале, ощущение его гибкого тела в ее объятиях, поцелуй под омелой. В этот миг она представила себе ту совершенно иную жизнь, что ожидала ее как арабскую княгиню, видела себя этакой Клеопатрой в собственном дворце, в развевающихся одеждах, в окружении толпы служанок в чадрах, которые исполняют любую ее прихоть. Ей представилась жизнь в лондонском доме и в загородном английском поместье, а равно и стайка орехово-смуглых детишек, которых ей предстоит выносить.

— Да, князь, — наконец проговорила она, почти нехотя. — Но я еще раз благодарю вас за честь, какую вы оказали мне вашим любезным предложением.

Князь Бадр смиренно кивнул.

— Господин виконт, — сказал он, — я признателен вам за то, что вы сегодня пригласили сюда моего отца и меня. Без сомнения, мадемуазель Рене совершенно ясно дала понять, что у нее иные планы на будущее.

Таким образом, встреча закончилась, паша с сыном удалились, в сопровождении дворецкого Аслана оба вышли из салона, в гордо развевающихся одеждах, оставив легкий аромат одеколона и благовоний.