Джим Фергюс – Мари-Бланш (страница 19)

— Вы знаете меня достаточно долго, Анриетта, — сказал Габриель, — чтобы понимать: я не делю любимую женщину ни с кем. Либо она со мной, и только со мной, либо я ее бросаю.

— Я никогда не оставляла вас, Габриель. Это вы оставили меня. Ради этого ребенка.

— Уверен, в Каире вы будете счастливее, — сказал виконт. — И очень рад, что леди Уинтерботтом пригласила вас погостить. Весьма удобно для вас и лорда Герберта. Однако будьте уверены, я предупрежу слуг, что «Розы» для вас под запретом. Я не желаю, чтобы вы и ваш любовник спали в моей постели.

— Как вы смеете?! — вскричала графиня. — Как вы смеете говорить со мной в таком тоне? И в присутствии моей дочери.

— Разве недостаточно, что вечерами вы выходили с лордом Гербертом ужинать и танцевать, унижая вашего мужа? Полагаете, мои преданные слуги не информировали меня, что вы принимали его в своей спальне, в моем доме? Что он являлся с визитом к вам, как только ваш муж и я покидали дом по делам или уезжали в клуб?

— Или когда вы предавались своей новой страсти педагога и педофила? — прошипела графиня. — Одевали девочек в вечерние туалеты и дарили им золотые браслеты — первые аксессуары рабства. Вы никого не любите, Габриель, и никогда не любили, но я предрекаю вам смерть от любви к этому ребенку. Она будет для вас последней иллюзией молодости.

Эти слова явно потрясли виконта.

— Она моя законная дочь, и только. Я заплатил долги вашей семьи, Анриетта, и мне кажется… — Его голос оборвался.

— О да, вы купили ее за наши долги. Честный обмен, Габриель. Как бы то ни было, думаю, с лордом Гербертом я буду счастливее. Он, по крайней мере, мне верен.

— Шлюха! — взревел виконт, хватив кулаком по столу. — Скажите об этом вашему мужу, а не мне! Вон! Вон из моего дома!

С огромным достоинством графиня встала.

— Как только устрою свой отъезд, Габриель, я уеду. И уверяю вас, не вернусь.

Когда графиня спокойно вышла из комнаты, Рене заплакала — правда, не об изгнанной матери. Она опустилась на колени у ног дяди, взяла его руку в свои и взмолилась:

— Не отсылайте меня, Габриель. Не отсылайте меня в Каир с мамà. Прошу вас.

И снова гнев Габриеля быстро развеялся, хотя рука его дрожала в ее ладонях.

— Не тревожься, дочь моя, — сказал он, нежно поглаживая ее по волосам свободной рукой. — Я не отошлю тебя. С тобой все иначе. Ты такая юная. Быть может, ты все же научишься любить меня.

3

Через несколько дней графиня де Фонтарс поднялась на борт дахабийе, присланной лордом Гербертом из Каира. Расставание было странное, печальное для всех. Занятый своими обязанностями на плантациях, граф даже не приехал попрощаться с женой. В семье происходили события, которых он не понимал и не желал понимать, и он, как бывало зачастую, держался от всего этого в стороне.

Когда лодка отплывала, Габриель и Рене вместе стояли на пристани, графиня стояла на палубе, глядя на них. На прощание никто не сказал ни слова, не было объятий, никто не помахал вслед.

Дядя и племянница провожали лодку взглядом, пока она не исчезла в нильских далях, гладь реки, стеклянно-спокойная, лишь кое-где вихрилась от течения.

— Знаешь, она права, — тихо сказал Габриель. — Ты для меня последняя иллюзия молодости. — Он обнял Рене, прижал ее голову к своей груди. — Отныне ты будешь спать в моей комнате каждую ночь. Но обещай никому об этом не говорить.

— Даже мамà, если она опять спросит?

— Ваша мать для нас умерла, — ответил виконт.

В последующие недели Рене сопровождала Габриеля, когда он объезжал плантации, инспектируя хлопковые поля и лимонные рощи, перевозку урожая и состояние колодцев, воду из которых поднимали ослики, бесконечно шагая в песке по кругу. Эти поездки были куда менее романтичны, чем воображала Рене, и тяжелый труд осликов стал представляться ей подходящей метафорой однообразия ее собственной жизни: зной, песок, унылые круги, запорошенная песком еда в поле, дневной отдых на соломенных матрасах в кишащих мухами палатках — не слишком похоже на экзотическую картину, какую рисовал ей дядя до приезда в Армант.

К тому же после отъезда графини у виконта участились приступы самодурства, и к Рене он начал относиться с какой-то раздраженной неприветливостью, словно теперь винил ее в разрыве. Возражать Рене не смела, зная, что, если вызовет неудовольствие Габриеля, он мигом выставит ее вон, как графиню. Своего первого отца Рене видела редко; граф занимался сахарным тростником на другом краю плантаций и порой по нескольку дней кряду проводил вдали от дворца.

В Арманте Габриель часто приглашал на ужин соседей, местных пашей. Владения этих людей граничили с его собственными, и с виконтом их связывали общие деловые интересы. За столом они сидели в фесках, и на протяжении всего ужина за спиной у них стояли личные слуги. За трапезой они на превосходном английском обсуждали лошадей, охотничьих соколов, конюшни и ипподромы, которыми владели в Великобритании и в Ирландии. Затем, благоразумно перейдя на родной арабский и не догадываясь, что Рене начала его понимать, они похвалялись друг перед другом новыми женами в гареме, причем обсуждали физические достоинства женщин тем же оживленным тоном, каким обсуждали новоприобретенных лошадей. Рене находила эти разговоры увлекательными, ведь они позволяли ненадолго заглянуть в мир мужчин и поучиться управлять этим миром, который казался ей весьма любопытным. После многих лет подслушивания и подглядывания за отцом и его приятелями в Ла-Борне она пришла к выводу, что, несмотря на понятные культурные различия между этими арабами и их европейскими собратьями, мужчины, по сути, везде одинаковы и интересы у них одни и те же: женщины, лошади, охота, дела.

Когда разговор в конце концов неизбежно заходил о делах, Рене быстро начинала скучать и уже не слушала. Виконт же стремился приобщить наследницу к делам плантаций и во время этих бесконечных дискуссий периодически обращался к ней, спрашивая:

— Скажите, дочь моя, что вы об этом думаете?

Непривычные к присутствию за столом юной девушки, тем более что она была в курсе их дел, паши с любопытством улыбались ей, сверкая ослепительной дугой золотых зубов.

Вырванная из своих мечтаний, Рене редко находила удовлетворительный ответ на вопрос; ведь она была всего-навсего четырнадцатилетней девочкой и, по правде говоря, совершенно не задумывалась о таких вещах, они вызывали у нее безумную скуку.

— Папà, — отвечала она, зная, что он ждет ответа, — я думаю, паши очень умные люди, и, слушая их, я многому учусь. Однако мне кажется неправильным высказывать мое мнение, ведь я только девушка и не разбираюсь в подобных вещах.

Этот ответ или один из его вариантов, казалось, вполне удовлетворял пашей, они улыбались и одобрительно кивали.

Однажды вечером, во время такого ужина, Габриель неожиданно попросил прощения и сказал, что неважно себя чувствует:

— Я очень рассчитываю, что ты развлечешь гостей, дорогая, — шепнул он Рене. — Мне действительно необходимо уйти к себе.

Рене отнюдь не обрадовалась, что ей доверили роль хозяйки, гости в отсутствие виконта тоже явно испытывали неловкость. После ужина паши против обыкновения не остались на коньяк и сигары, и когда последний из них удалился, Рене поднялась к себе. Проходя мимо двери Габриеля, она услышала внутри тихие смешки. Сначала она подумала, что дяде что-то снится, и прижалась ухом к двери. Опять послышался смех, на сей раз женский, звучный, гортанный. Сердце у Рене громко застучало. Затем она услышала и тихий голос Габриеля. Охваченная ревностью, какой никогда прежде не ведала, Рене тронула дверь — не заперто. Она осторожно приоткрыла ее ровно настолько, чтобы заглянуть в комнату. От увиденного у нее подкосились ноги, и голова пошла кругом. Габриель был в постели с одной из нубийских служанок, которая — она не раз видела, — исполняя свои обязанности, смотрела на дядю с обожанием. Сейчас эта пухлая девица с тяжелой грудью сидела на виконте верхом и в экстазе то опускалась, то поднималась, негромко и весело посмеиваясь, когда Габриель что-то ей шептал, груди ее ритмично подпрыгивали, кровать под любовниками тряслась. Вне себя от ревности, Рене не могла отвести от них взгляд. Она словно вернулась к своей детской роли вуайеристки, замерла с бьющимся сердцем, неотрывно глядя в дверную щелку, как когда-то глядела в щелку египетского сундука, наблюдая, как занимаются любовью мамá и дядя. Круг как бы замкнулся; ее мечта заменить собою мамà осуществилась, пусть пока что и не до конца, а теперь она, не в силах оторваться, наблюдала, как ее любимый дядя и приемный отец уже ей изменяет.

В конце концов Рене закрыла дверь, так же осторожно, как и открыла, и ушла в свою комнату, где зарылась лицом в подушку и плакала, пока слезы не иссякли.

Мисс Хейз у себя в комнате услышала плач подопечной и подошла к двери, которую Рене заперла.

— Что случилось, дитя? — спросила гувернантка. — Впустите меня.

Но безутешная Рене не открыла.

— Уходите, мисс Хейз. Я не хочу вас видеть.

Позднее, когда нубийка вернулась в комнаты прислуги, Габриель тоже пришел к двери племянницы и тихонько постучал.

— Открой, — сказал он.

— Уходите, я вас ненавижу.

— Открой, я приказываю.

— Зачем? Думаете, я стану спать с вами в постели, которую вы делили с этой жирной негритянкой? Уходите.