Джим Чайковски – Последний оракул (страница 45)
Марта.
Монк пытался утихомирить гулко колотившееся сердце.
– Петр, в следующий раз ты… хотя бы предупреждай!
Очень медленно он вытащил из трясины увязшую ногу.
Шимпанзе обняла мальчика и легко подняла его из стоячей воды. Константин и Киска уже шлепали обратно. Марта опустила Петра и крепко обняла каждого из детей. Затем она подошла к Монку, подняв руки и широко разведя их в стороны. Он нагнулся и тоже принял от нее приветственное объятие. Обезьяна была горячей и ласково пыхтела ему в ухо, а Монк ощущал, как дрожит от усталости ее старое тело. Он тоже прижал Марту к себе, подумав о том, сколько трудностей ей пришлось преодолеть, чтобы воссоединиться с ними.
Выпрямившись, он задумался над тем, как Марта сумела найти их. Было понятно, что, пока они шлепали по воде, она, перепрыгивая с ветки на ветку, сокращала разделявшее их расстояние. Но каким образом она узнала, в каком направлении они движутся?
Монк окинул взглядом темное, покрытое водой пространство.
Если их сумела выследить она, то…
– Давайте двигаться! – сказал он и махнул рукой в сторону самого сердца болота.
Снова оказавшись вместе, они пошли дальше. Возвращение Марты воодушевило детей, но болото вскоре снова взяло свое: они опять стали спотыкаться. Константин с Киской ушли вперед, оторвавшись от остальных, Петр повис на Монке, а Марта предпочитала двигаться, хватаясь за ветки, перебирая руками. Пальцы ее ног задевали воду.
Солнце медленно спряталось за горами, предоставив им брести в мрачных сумерках. Монк едва различал идущего впереди Константина. Слева низко и зловеще заухала сова, и Монку показалось, что этим звуком их пытается напугать сама ночь.
Из зарослей плакучих ив послышался встревоженный голос Константина.
– Изба! – крикнул он по-русски.
Монк не понял, что означает это слово, но тон, каким оно было произнесено, ему не понравился. Он пошел туда, откуда раздался голос. Вода здесь была не такой глубокой.
Продравшись сквозь чащу ивовых ветвей, он обнаружил впереди один из тех крохотных островков, которые уже встречались им во множестве. Но в отличие от других этот не был пустым. На небольшом взгорке расположился маленький домик на коротких сваях. Он был построен из грубо оструганных бревен и увенчан крышей, поросшей мхом. В единственном окне не было света, а из трубы не шел дым. Никаких признаков жизни.
Константин ждал у берега островка, укрывшись в высоких зарослях камыша.
Монк подошел к нему.
Указав на хижину, подросток сообщил:
– Охотничья заимка. Таких избушек в этих горах полным-полно.
– Я пойду проверю, – сказал Монк, – а ты оставайся здесь.
Он взобрался на берег и обошел избушку. Она была маленькой, с трубой из дикого камня. Трава тут доходила ему до пояса. Казалось, что в избушке никто не бывал уже лет сто. Монк заметил короткие мостки, возле которых не было ни одной лодки, однако в камышах неподалеку стояла плоскодонка – по сути, плот с зауженным концом. Он наполовину зарос мхом, но еще мог держаться на воде.
Монк вернулся к фасаду избушки и подергал дверь. Она была не заперта, но доски разбухли от сырости, и ему понадобилось приложить немало усилий, чтобы распахнуть ее. Заржавевшие петли немилосердно заскрипели.
Внутри было темно и пахло плесенью, но, по крайней мере, здесь было сухо. В срубе имелась только одна комната. Большая часть пола из сосновых досок была покрыта сеном, из мебели здесь имелся лишь маленький стол с четырьмя стульями вокруг него. Вдоль одной стены стояли грубые шкафы, но кухня отсутствовала. Похоже, пищу тут готовили прямо на печи, где обнаружились металлические кастрюли и горшки. Возле печи Монк увидел охапку сухих дров.
И на том спасибо.
Монк подошел к двери и помахал рукой, зовя детей.
Ему была ненавистна сама мысль о промедлении, но все они нуждались в отдыхе. Поскольку окно было закрыто, Монк решил развести в печи огонь, чтобы просушить одежду и обувь и провести в тепле самую холодную часть ночи. А перед самым рассветом они могут отправиться дальше и, возможно, даже на плоту.
Константин помог ему растопить печь, а младшие дети тем временем сидели на полу, прислонившись к Марте. Старший мальчик нашел спички в вощеном коробке, и сухие дрова занялись сразу же, как только их лизнул первый огонек. Огонь быстро разгорелся, треща и щелкая. Дым послушно уходил в дымоход.
Монк подкинул в печку еще одно полено, а Константин обыскал шкафы. В них он нашел рыболовные снасти, ржавую лампу, в которой еще плескалось немного керосина, длинный охотничий нож и наполовину пустую коробку патронов для дробовика. Самого ружья не оказалось. Кроме того, в одном из шкафов мальчик нашел пожелтевшие журналы с фотографиями голых девиц, которые Монк немедленно конфисковал и использовал в качестве растопки. А на верхней полке обнаружились четыре аккуратно сложенных стеганых одеяла.
Передавая Монку одеяла, Константин показал в сторону его раскрытого рюкзака. Монк обернулся. Мальчик указывал на лежавший в нем дозиметрический значок. Тот уже не был белым, как раньше, а приобрел розовую окраску.
– Радиация, – пробормотал Монк.
Константин кивнул.
– Обогатительная фабрика, которая отравила озеро Карачай. – Он махнул рукой в северо-восточном направлении. – Радиоактивные отходы медленно просачиваются и в землю.
«Отравляя грунтовые воды», – подумалось Монку. А куда в конечном итоге стекает вся вода с гор? Монк посмотрел на закрытое ставнями окно, представил себе раскинувшееся за ним болото и тряхнул головой.
А он-то думал, что единственную опасность для них представляют тигры-людоеды!
Петр сидел перед огнем – раздетый, завернувшись в толстое одеяло. Их ботинки сушились, выстроившись в шеренгу на печке, а одежда висела на леске, натянутой Монком. Леска была такой тонкой, что казалось, будто рубашки и штаны парят в воздухе.
Ему доставляло удовольствие смотреть на языки огня, которые плясали и потрескивали, но не нравился дым. Он уходил в трубу, причудливо закручиваясь, словно был живым существом, рожденным от огня.
Петр поежился и пододвинулся ближе к огню.
Смотрительница в школе рассказывала им сказки про Бабу-ягу, которая жила в дремучем лесу в избушке на курьих ножках и ела маленьких детей. Петр вспомнил сваи, на которых стоял их домик. А вдруг это та самая избушка, а курьи ножки с длинными когтями просто спрятались в землю?
Он с подозрением стал смотреть на дым.
И разве не было у Бабы-яги невидимых слуг, которые помогали ей?
Мальчик огляделся, словно пытаясь найти их. Разумеется, он ничего не увидел. По полу и стенам плясали отблески огня.
Петр подвинулся еще ближе к огню. Дым по-прежнему свивался в диковинные фигуры.
Мальчик поерзал, пытаясь почувствовать себя увереннее. Подошла Марта и по-матерински обняла мальчика за плечи, а он прильнул к ней. Она крепче прижала его к себе.
«Не бойся».
Но ему было страшно. Страх тысячью паучков копошился в его голове. Он смотрел на извивающийся дым, улетавший в дымоход, и понимал, что именно в нем заключается настоящая опасность. Этот дым, возможно, хотел сообщить Бабе-яге о том, что в ее избушке находятся дети.
Сердце Петра колотилось все сильнее.
Ведьма приближалась.
Он знал это наверняка.
Его глаза, устремленные на клубы дыма, расширились. Они искали опасность.
Марта ласково угукала ему в ухо, пытаясь приободрить, но это не помогало. Ведьма была все ближе. Она собиралась их съесть. Им грозила смертельная опасность. Дети – в опасности. Огонь громко щелкнул, заставив мальчика вздрогнуть всем телом. И тут он понял.
Не дети.
Ребенок.
И – не он.
Другой.
Петр вглядывался в дым, пытаясь пробиться сквозь тьму к истине. И когда дым образовал очередную необычную фигуру, он увидел того, кому грозила опасность.
Его сестре.
Саше.
– ДВС-синдром, – сообщила диагноз Лиза, встав у кровати с перилами, на которой лежала девочка.
Кэт силилась понять, что это может значить. Она стояла рядом с Лизой, сложив руки на животе и глядя на маленькую фигурку – худую, как лучинка, и словно потерявшуюся в больничной пижаме не по размеру, простынях и подушках. Из-под простыни тянулись провода к выстроившимся вдоль стены приборам, контролирующим кровяное давление, частоту сердечных сокращений и другие жизненно важные показатели. Через капельницу в организм ребенка поступал раствор хлорида натрия в смеси с другими лекарствами, но, несмотря на это, за последний час и без того бледная кожа девочки приобрела пепельный оттенок, а губы посинели.
– Синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания крови, – расшифровала Лиза, но с таким же успехом она могла говорить на латыни.
Если бы здесь был Монк, он, с его медицинским образованием, понял бы, о чем толкует Лиза. Кэт тряхнула головой. Женщина до сих пор не могла оправиться от шока, который испытала, увидев рисунок Саши. Девочка наверняка нарисовала его специально для нее. Между ними возникла какая-то внутренняя связь. Кэт увидела это в глазах девочки, когда читала ей. В основном ее манера поведения была отрешенной и болезненной, но время от времени ее взгляд останавливался на Кэт, и тогда в нем светилось доверие и что-то вроде узнавания. От этого сердце Кэт таяло. Ее материнские инстинкты обострялись, а обнаженные из-за утраты мужа нервы воспринимали все происходящее еще болезненнее.