Джим Чайковски – Ледяная колыбель (страница 41)
Главным среди Сребростражей был гороподобный капитан Торин, который прошлым летом спас Микейна после полученного тем жестокого удара секирой по лицу. Несмотря на все усилия целителей королевства, Микейн так и остался изуродованным – с отвратительными шрамами, ныне скрытыми за сияющей маской.
Врит знал, что эта маска выражала сам дух принца. Микейн вроде ликовал вместе с окружающими, демонстрируя всем свою легкую улыбку, но это веселье так и не коснулось глаз молодого человека.
Принц был все еще полон горечи, чего вполне приходилось ожидать. Но и не только. Оставалась еще и постоянно сгущающаяся в нем тьма – словно некий яд просочился в него из этой раны, продолжая распространяться. Это была злобная смесь ярости, гордости и честолюбия. У Микейна больше не хватало терпения выслушивать ни наставления, ни советы.
Исповедник знал, что принц так и не обретет покоя, пока не умрет его брат-близнец – а может, даже и тогда.
И все же отнюдь не душевный настрой принца беспокоил Врита. Тот удар секиры не только оставил шрам на теле молодого человека, но и обрубил узы, до тех пор надежно связывавшие их обоих. На протяжении всей жизни принца Врит готовил Микейна к тому, чтобы тот стал королем, которым он мог бы управлять по своему собственному разумению – которым мог бы владеть, как мечом. Но теперь Исповедник потерял свою власть над принцем. Микейн почти не разговаривал с ним, полностью игнорируя его даже здесь.
«Все эти усилия были сведены на нет одним-единственным ударом…»
И все же Врит лелеял одну надежду. Он проследил за тем, как Микейн склоняется к Торину и указывает тому на ворота, ведущие с турнирного двора. Принц, должно быть, уже устал изображать ликование и с нетерпением ждал предстоящего путешествия. Утром ему предстояло отправиться на холмистые равнины Тучноземья, где семья его жены Миэллы – Дом Каркасса – держала обширное хозяйство. Супруга принца по-прежнему проживала там, находясь под усиленной охраной.
Микейну не терпелось добраться туда – не столько для того, чтобы уложить свою любимую жену в постель, сколько чтобы навестить своих детей-близнецов, мальчика и девочку, родившихся три недели назад. Малыши с криками выскочили из материнской утробы всего через семь месяцев после того, как принц и леди Миэлла поженились. Мало кто знал об этом событии, которое держалось в секрете – чтобы скрыть тот факт, что зачаты были эти детишки задолго до венценосной свадьбы. Никто не хотел пойти на риск запятнать их родословную слухами о рождении вне брака. О появлении близнецов на свет должны были объявить лишь через месяц – на фоне историй о ранних родах.
И все же будь на то воля Микейна, он уже давно возвестил бы об этом. И как раз это и давало Вриту надежду. Принц души не чаял в своих крошечных отпрысках – он буквально светился в их присутствии, счастливый и полный жизни. Исповедник надеялся, что эти двое младенцев могут стать противоядием от разъедающего принца яда. С их рождением у Микейна появилось будущее, которое требовалось защищать.
Врит молился, чтобы в результате принц обзавелся более уравновешенным характером.
«Таким, который я смогу опять лепить, как глину…»
Еще раз поразмыслив, как лучше всего поступить, Врит дождался, пока Микейн не направится к выходу, окруженный плотным кольцом своих Сребростражей. И, как только они ушли, потерял всякий интерес к празднеству и растворился в темноте.
«Осталось еще кое-чем озаботиться напоследок».
Наконец оказавшись в самых недрах запутанного лабиринта переходов, упрятанного под Цитаделью Исповедников, Врит остановился перед большими дверями из черного дерева и немного постоял перед ними. Все еще взвинченному своими недавними размышлениями, ему требовалось взять себя в руки и сосредоточиться, прежде чем войти в эти священные пределы – самое сердце ордена Ифлеленов – и предстать перед тайной, погребенной глубоко под землей на протяжении вот уже семи столетий.
Прикрыв глаза, он дотронулся до широкой кожаной перевязи с железными заклепками и кармашками, перетягивающей его серую мантию наискосок, – символу Высшего Прозрения. Вознаграждались таким символом ученые мужи, преуспевшие как в алхимии, так и в религиозных науках. У большинства его собратьев в подобных кармашках хранились лишь всякие безобидные амулеты и сентиментальные реликвии, напоминающие о долгом пути к священному званию Исповедника. Но только не у Врита.
Кончики его пальцев читали символы, выжженные на коже. В каждом кармашке хранились запретные талисманы и знаки черной алхимии. Исповедник носил с собой истолченные в порошок кости древних животных, которые больше не бродили под Отцом Сверху, однако их прах по-прежнему оставался пропитан смертельными болезнями. В других кармашках хранились флаконы с могущественными эликсирами, добытыми из суровых обитателей ледяных пустынь далеко на западе. Были еще пузырьки с ядами, извлеченными у зверей, ютящихся в норах выжженной пустоши далеко на востоке. Но самыми ценными были свитки с древними текстами, чернила на которых выцвели настолько, что стали почти неразличимыми, однако эти тексты напоминали о забытой алхимии древних, о черных знаниях, утерянных еще до того, как была записана история этого мира.
Вриту было мало дела до того, что творилось здесь и сейчас; он воспринимал это лишь как средство достижения своих целей. Исповедник чувствовал, что их мир является лишь тенью другого, наполненного безграничным могуществом, и намеревался завладеть этим могуществом и сам. Никакие знания не были для него запретными. Чтобы добыть их, он был готов пойти на любую жестокость.
«Особенно сейчас».
Венец переживал поворотный момент, полный предзнаменований и угрозы войны. В глубине души Врит знал, что как никогда близок к тому, чтобы проникнуть сквозь завесу, скрывающую этот древний источник силы. Вот почему ему требовалось это королевство – и принц, которого он мог бы подчинить своей воле.
В остальном же Халендия его ничуть не волновала, и верность ей он не хранил. Это было всего лишь еще одно царство, которому предстояло быть стертым в порошок. В юности Врит объездил бо́льшую часть Венца. Рожденный рабом в Доминионе Гджоа, он изрядно поболтался по всяким королевствам и империям, пока наконец не оказался на островах Тау на противоположном конце Венца, где и получил образование. Его юность была отмечена жестокостью, издевательствами и унижениями.
Даже сейчас, по прошествии долгого времени, многого добившись в жизни, Врит по-прежнему не забывал былые унижения и боль своих юных лет, когда он, беззащитный, полностью зависел от чужой воли. Эти воспоминания разжигали у него в груди холодный огонь честолюбия, стремление впредь никогда не оказаться ни у кого под пятой. Ради этой цели Врит искал силы, скрытые в древних знаниях, полный решимости любой ценой достичь такого могущества, каким не обладал ни один монарх.
Преследуя эту цель, он вознес молитву темному богу Ифлеленов, Владыке Дрейку, взывая к Его божественной помощи. Шестьдесят три года назад Врит преклонил колено и присоединился к этому ордену, который многие считали богохульным и еретическим, но эта непримиримая клика давала ему лучший шанс реализовать свои амбиции.
«И теперь я возглавляю его».
Открыв глаза, он благоговейно прикоснулся к символу Владыки Дрейка, начертанному на двери из черного дерева, – свернувшемуся кольцами аспиду, увенчанному шипами.
Теперь уже куда более решительно настроенный, Врит распахнул двери. Но едва успел переступить порог, как его сразу же встретил пронзительный крик.
Долговязый молодой послушник – Феник – суматошно суетился над бьющейся в агонии худощавой фигуркой маленького мальчика, опутанной замысловатым переплетением медных трубок и стеклянных сосудов. Грудная клетка обнаженного ребенка была рассечена, открывая бьющееся сердце и судорожно вздымающиеся легкие.
Из центра зала донесся грубый голос Исповедника Кереса:
– Врит! Не посмотришь, что там стряслось?
Врит поспешил в святилище – куполообразное помещение, высеченное из черного обсидиана. Феник, который всеми силами пытался удержать ребенка на месте, явно паниковал.
– Я… я не знаю, что пошло не так! Мальчишка вдруг очнулся и выдернул трубки изо рта!
Подойдя вплотную, Врит молча выхватил из-за пояса кинжал и перерезал ребенку горло, оборвав жалобные крики. Покончив с этим делом, он отступил на шаг и хмуро посмотрел на Феника:
– У тебя есть другая кровожитница взамен этой?
– Д-да, да… – Послушник махнул рукой в сторону двери: – Девочка, девяти лет.
Врит схватил Феника за плечо.
– Передохни немного. Займись подготовкой девочки, а я позову кого-нибудь, чтобы забрали этого мальчишку. Надобна практика, чтобы правильно уложить кровожитницу. Ты еще научишься.
Феник поклонился, колеблясь между облегчением и ужасом.
– Да, Исповедник Врит! Спасибо тебе.
Когда послушник убежал, Врит подошел к мальчику и нежно закрыл ладонью его остекленевшие глаза, безмолвно прося прощения за то, что впустую потратил его жизнь. Еще три кровожитницы, расположенные в других противоположных точках зала, продолжали свою работу уже без мальчика – трое маленьких детей, точно так же опутанных медными трубками, тоже с полностью вскрытыми грудными клетками. Мехи ритмично раздували их маленькие легкие. Их крошечные сердца закачивали жизнь в огромную машину в центре обсидиановой пещеры.