Джим Чайковски – Кровавое Евангелие (страница 32)
Отойдя назад, Рун натянул на глаза капюшон сутаны и стал всматриваться в молчащую пустыню, надеясь, что они не видели, как его клыки начали становиться длиннее.
Глава 16
Умирая вместе с Хунором, Батория корчилась от боли, выворачивавшей наизнанку ее живот, напрягаясь под ремнями безопасности сиденья вертолета. Ее пальцы сжимали живот в попытках остановить поток крови, вытекающий из раны, нанесенной в одолженной плоти. Батория чувствовала, что кровные узы, связывающие ее с ним, пропали. Но она не хотела расставаться с этими узами, хотела вобрать в себя их дух, спрятать у себя на груди, ласкать и оберегать их во все время их путешествия.
Но он уже ушел, его боль улетучивалась из нее. Опустив голову, Батория смотрела на свои бледные ладони. Она осталась целой и невредимой – но раны на ней были. Последний, едва слышный вой Хунора, вой облегчения, подействовал на нее так, словно ее внутренности тоже были уничтожены.
Тому, последнему крику ответил другой крик.
Магор громко скорбел в грузовом отсеке позади кабины, призывая своего брата-близнеца, это были горестные стенания животного, потерявшего брата из одного помета. Два щенка-детеныша были оторваны от сосков умирающей волчицы. Они были подарком от Него и были связаны с Баторией кровными узами в процессе одного мрачного ритуального обряда; они стали как бы частью ее самой, так же, как и та татуировка на ее горле.
Она заворочалась на своем сиденье и положила ладонь на стенку, отделяющую ее от Магора, желая пойти к нему, притянуть его к себе, сплотиться воедино, как соединил их обряд, прижаться друг к другу так тесно, словно они охраняют слабый язычок пламени от неистовых порывов ветра.
Да и как она могла ее скрыть?
Было трое, осталось двое.
В ее памяти зазвучали слова старой венгерской колыбельной, призывающей скорый, мирный и спокойный сон. Она спела ее Магору:
Магор успокоился, его любовь, сплетенная с ее любовью, соединяла их воедино.
Двое должны выжить.
Во имя одной цели.
Чтобы отомстить.
С немалыми усилиями Батория взяла себя в руки и стала пристально смотреть в окно кабины.
Вертолет летел в глухой ночи, оставив далеко позади руины Масады. Ее уцелевшие люди сидели понуро и молчаливо на сиденьях рядом с ней. Они были сплошь перепачканы кровью, но ни один из них не был ранен.
Тарек бубнил латинские молитвы – одно из напоминаний о том, что некогда он был священником. В то время как губы его шевелились, глаза неподвижно смотрели на нее, наблюдая, насколько она измождена и опечалена. Он знал, в чем причина.
Только одно существо было способно лишить жизни
Так, значит, Корца еще жив.
Пристальный взгляд Тарека задержался на ее плече. Только тогда Батория все-таки заметила страх, полыхающий в его глазах. Она дотронулась пальцами до плеча – те стали мокрыми.
От крови.
Не в силах прийти в себя от агонии Хунора, она, должно быть, порвала рубашку и содрала кожу о штырь, торчащий из соседней стены. Рана была неглубокой. И все-таки Тарек осторожно отстранился подальше от ее испачканных кровью пальцев.
Пурпур, окрашенный серебром.
Даже капля ее крови была ядом для него и всех ему подобных. Проклятие и бедствия порождал этот знак на ее горле. Очередные Его подарки. Проклятие в ее крови защищало ее от клыков Его армий и в то же время было источником постоянной боли, которую Батория ощущала во всех своих венах, – боль была тупая, но постоянная, неослабевающая, незабываемая, дающая о себе знать при каждом ударе сердца.
Она вытерла пальцы и, действуя одной рукой, перевязала рану, затянув узел зубами.
Рядом с Тареком сидел его брат, Рафик, склонив голову и с явным почтением воспринимая то, что Тарек снова обратился к латинским молитвам.
Другие люди просто сидели, уставившись на свои перемазанные кровью башмаки. Их связь с теми солдатами, что спустились вниз, зародилась несколько десятков лет назад, а то и еще раньше. Батория знала, что эти люди обвиняют ее в гибели своих сотоварищей. Он тоже будет винить ее. Она боялась наказания. А Он его назначит.
Батория смотрела через окно вниз, представляя себе, что где-то там должен быть Корца.
Живой.
Злоба жгла ее сильнее, чем боль в крови. Магор отвечал ей, воя за перегородкой.
Но сначала она должна выполнить одно дело в Кесарии. В ее памяти возникла женщина-археолог, размахивающая сотовым телефоном в усыпальнице. Батория поняла, что выражало лицо этой женщины: возбуждение, смешанное с отчаянием. Женщина-археолог что-то знала.
Но что? Ключ к тому, где находится Книга? Если так, то смогла ли она передать эту информацию до того, как гора обрушилась на них?
Ответ мог быть только в Кесарии.
Там снова прольется кровь.
И на этот раз никакие сангвинисты ее не остановят.
Глава 17
– Корца?
Хриплый нетерпеливый голос солдата прервал мысли Руна, всматривавшегося в пустыню из-под опущенного капюшона сутаны. Услышав свое имя, произнесенное сочным, приказным тоном, он напряг слух, стараясь понять, что происходит в сердце этого человека.
– А ну повернись, – сказал сержант, – а то я застрелю тебя там, где ты стоишь.
Сердце женщины тоже билось сейчас чаще.
– Джордан! Ты не можешь просто взять и застрелить его.
По мнению Руна, сержанту ничего не стоит сделать это прямо сейчас. Это было бы самым простым и самым легким. Ну а разве его собственный жизненный путь был когда-нибудь простым и легким?
Рун стоял перед ними, не скрывая от них своего истинного происхождения.
Женщина отступила на шаг назад. Солдат, оставаясь на месте, не сводил ствол своего оружия с груди Руна.
Корце было понятно, что они должны сейчас видеть: его лицо, перепачканное кровью; его тело, прикрытое лохмотьями, словно тенями. Но смотрели они только на его зубы, сверкающие в лунном свете.
Он чувствовал, как зверь внутри него поет, воет, стремясь освободиться. Весь залитый кровью, Рун боролся со зверем, стараясь удержать его внутри себя; боролся и с самим собой, стараясь удержать себя от того, чтобы не броситься в пустыню и спрятаться там от стыда. Вместо этого он просто поднял руки и развел их на ширину плеч. Они же хотят убедиться, что у него нет оружия, а также жаждут узнать правду.
Женщина, все еще прикованная к месту, на котором она стояла, все-таки справилась с первоначально охватившим ее страхом.
– Рун, выходит, вы тоже стригой.
– Никоим образом. Я – сангвинист. Но я не
На лице Стоуна появилась усмешка, но оружие он по-прежнему держал наготове.
– По-моему, это одно и то же.
Для того чтобы они поняли, решил он, ему надо еще больше унизить себя в их глазах. Даже сама мысль об этом была ему ненавистна, но он не видел другого способа для них выбраться из пустыни живыми.
– Пожалуйста, принесите мое вино, – попросил Корца.
Когда он протянул руку, указывая на фляжку, наполовину закопанную в песок, его пальцы дрожали от нетерпения.
Женщина нагнулась и подняла фляжку.
– Бросьте ему ее, – приказал солдат. – Не приближайтесь к нему.
Она сделала то, что он велел; ее широко раскрытые янтарные глаза светились любопытством. Фляжка упала на песок на расстоянии вытянутой руки от Руна.