Джим Чайковски – Кости волхвов (страница 47)
Рейчел поняла, что имеет в виду дядя.
– Приумножение рыб?
Вигор кивнул.
– Может, кто-нибудь соизволит объяснить это нам, непосвященным? – спросил Монк.
– Такое пересечение двух окружностей называется Vesica piscis[38], или «Сосуд рыб».
Вигор склонился над блокнотом и зачернил часть рисунка так, что между двумя окружностями появились очертания рыбы.
Грей пригляделся к изображению и спросил:
– Символ рыбы, олицетворяющий христианство?
– Просто символ рыбы, – ответил Вигор. – Она рождается, когда полная луна встречается с солнцем. – Монсиньор постучал кончиком пальца по рисунку. – Некоторые ученые полагают, что символ рыбы был использован потому, что по-гречески «рыба» звучит как ICHTHYS, что является акронимом греческой фразы «Iesous Christos Theou Yios Soter», или «Иисус Христос, Сын Бога, Спаситель». Но истина лежит здесь, между этими двумя окружностями, запечатленными в священной геометрии. Вы найдете эти два пересекающихся круга в ранних фресках, изображающих Младенца Иисуса, и он неизменно находится в зоне их пересечения. Если же вы повернете изображение на девяносто градусов, то рыба превратится в символическое изображение женских гениталий и матки, и Младенец Иисус окажется там. Это потому, что рыба олицетворяет собой плодородие. Плодовитость и приумножение рода.
Вигор окинул взглядом своих товарищей.
– Именно это я имел в виду, когда говорил о том, что здесь множество пластов, каждый из которых что-то означает.
Грей откинулся на спинку сиденья и спросил:
– Но что это дает нам?
Рейчел тоже была озадачена:
– Подобные изображения рыб красуются по всему Риму.
Вигор кивнул и сказал:
– Вспомните вторую строку первого двустишия: «Рождается самый старший». Совершенно очевидно, что это указание искать самое древнее изображение рыб, а оно находится в склепе Люцины в катакомбах Святого Каликста.
– И сейчас мы направляемся туда? – догадался Монк.
Вигор снова кивнул.
Рейчел заметила, что Грея это не удовлетворило.
– А если вы ошибаетесь? – спросил он.
– Нет, не ошибаюсь. Все три строфы указывают на это место. Обратите внимание на следующее двустишие: «Там, где он тонет, / Он плывет в темноте…» Рыба не может утонуть в воде, она может погибнуть только на суше. И плюс к этому упоминается темнота. Это верное указание на склеп.
– В Риме и его окрестностях огромное количество склепов и катакомб! – воскликнул Грей.
– Но не так много рыб-близнецов, – парировал Вигор.
Глаза Грей озарились пониманием:
– Еще одну зацепку дает нам последняя строфа: «Близнец ждет воды».
И Вигор опять согласно кивнул.
– Могу лишь повторить собственные слова: все три строфы указывают на одно место – катакомбы Святого Каликста.
Монк откинул голову на спинку сиденья и простонал:
– Хорошо хоть на этот раз не храм Божий! Мне уже надоело, что в меня там постоянно стреляют.
Вигор чувствовал, что теперь они на верном пути. Наконец-то!
Он провел группу через ворота Святого Себастьяна, одни из самых красивых в городской стене. Выходя из них, оказываешься в роскошных садах, окружающих Рим и знаменитую Аппиеву дорогу, участок которой сохранился с древних времен. Но сразу же за воротами выстроились в ряд полуразвалившиеся автомастерские. Отведя взгляд от этого безобразного зрелища, Вигор стал смотреть вперед. Дальше дорога делала разветвление, возле которого стояла небольшая церковь.
– Часовня Domine Quo Vadis, – сообщил он.
Но услышала его только Кэт Брайент. Она одна шла рядом с монсиньором. Похоже, они с Греем всерьез рассорились. Все остальные шли позади.
Впрочем, Вигора это вполне устраивало. Прошло целых три года с тех пор, как они вместе с Кэт собирали доказательства для того, чтобы привлечь к ответственности бывшего нацистского преступника, жившего в предместьях Нью-Йорка. Негодяй продавал краденые предметы искусства, выискивая не слишком чистоплотных «ценителей прекрасного» в Брюсселе. Это было долгое и сложное расследование, потребовавшее от обоих максимального напряжения сил и навыков. Больше всего в этой женщине Вигора поразила ее необыкновенная способность исполнять любую роль, влезать в любую шкуру.
А еще он чувствовал боль, которой терзалась ее душа от понесенной совсем недавно утраты. Пусть она была прекрасной актрисой и умело скрывала свои чувства, Вигор все-таки являлся знатоком человеческих душ. Скольких людей он, будучи священником, исповедовал за эти годы!
Поэтому для него не составляло труда ощутить боль этой женщины. Видимо, Кэт потеряла очень близкого человека и до сих пор не сумела оправиться от утраты.
Инстинктивно ощущая, что за стенами этой обители хранится некое послание для Кэт, он указал в сторону церкви и сказал:
– Эта часовня построена на том самом месте, где святому Петру, когда он бежал от преследований императора Нерона, явилось видение Иисуса, уже распятого и вознесшегося на небо. Христос направлялся в Рим, в то время как Петр убегал оттуда. И тогда Петр произнес знаменитые слова: «Domine, quo vadis?» То есть: «Господь, куда идешь ты?» Христос ответил ему, что направляется в Рим, для того чтобы быть повторно распятым. И тогда Петр повернул свои стопы назад и пошел обратно в Рим, навстречу мученической смерти.
– Сказки про привидения, – беззлобно проговорила Кэт. – Лучше бы он убежал.
– Вы все такая же прагматичная, Кэт, – сказал монсиньор. – Но вы лучше, чем кто-либо другой, должны понимать, что иногда собственная жизнь оказывается менее ценной, чем дело, которому служишь. У всех нас одна и та же неизлечимая болезнь: никому не дано избежать смерти. Но смерть каждого из нас, если, конечно, она достойна, зачтется нам точно так же, как и благие поступки, совершенные нами в земной жизни. Если ты отдаешь свою жизнь за святое дело, это запомнится и будет оценено должным образом.
Кэт посмотрела на монсиньора. Она была достаточно умна, чтобы понять, куда клонит Вигор.
– Самопожертвование, – продолжал Вигор, – это последний дар, который мы, смертные, можем отдать земной жизни, и к нему нельзя относиться расточительно. Уж если ты приносишь себя в жертву, это должно быть красивым финалом достойно прожитой до конца жизни.
Кэт глубоко вздохнула. Они как раз проходили мимо маленькой часовни. Кэт смотрела на нее, но Вигор видел и понимал, что ее взгляд устремлен внутрь самой себя.
– Даже сказки про привидения могут содержать в себе полезные уроки, – проговорил он, сворачивая влево на развилке.
Это ответвление дороги было вымощено брусчаткой из вулканического камня. Конечно, не теми же самыми камнями, которыми была выложена дорога, некогда шедшая от ворот Рима в Грецию, но очень похожими. Перед взорами путешественников открывались зеленые склоны холмов, испещренные пасущимися овцами и затененные зонтиками пиний – итальянских сосен. То тут, то там встречались развалины древних стен и старинные гробницы.
В этот поздний час, когда все приманки для туристов были уже закрыты, а солнце клонилось к закату, Аппиева дорога оказалась в их полном распоряжении. Редкие пешеходы и велосипедисты, заметив белый воротник священника на шее Вигора, почтительно приветствовали его.
– Падре… – бормотали они и продолжали свой путь, недоуменно оглядываясь на группу усталых людей с рюкзаками, которую вел вперед человек в белом воротничке священника.
Вдоль дороги стояли несколько ярко накрашенных женщин в вызывающе коротких юбках. Неподалеку от них маячили какие-то подозрительные фигуры. После наступления темноты Аппиева дорога оказывалась в распоряжении проституток с их сутенерами, и случайно забредший сюда турист подвергался серьезной опасности, столкнувшись с этой публикой. Бандиты и грабители чувствовали себя на Аппиевой дороге так же вольготно, как и в древности.
– Осталось совсем немного, – сообщил Вигор своим спутникам, направляясь в сторону виноградников, раскинувшихся на пологих склонах холмов.
Впереди показались ворота, ведущие во двор, в котором находилась конечная цель их сегодняшнего путешествия – катакомбы Святого Каликста.
– Коммандер, – обратилась к Грею Кэт, замедлив шаги, – не стоит ли нам для начала хотя бы осмотреться на местности?
– Больше никаких проволочек! – резко ответил он. – Просто держите глаза открытыми, и все будет в порядке.
От внимания Вигора не укрылась неожиданная жесткость, прозвучавшая в голосе мужчины. Грей слушал, что ему говорили, но поступал так, как сам считал нужным. Вигор пока не мог решить, хорошо это или плохо.
Грей махнул рукой, давая знак продолжать движение.
Подземное кладбище закрывалось в пять часов вечера, но Вигор сказал, что договорится с местным хранителем о том, чтобы тот пропустил их в катакомбы. В проеме двери появился одетый во все серое тщедушный старичок с гривой белоснежных волос. Согнувшийся под бременем лет, он опирался на пастуший посох. Вигор хорошо знал этого человека. На протяжении многих поколений его семья пастушествовала в этой деревенской местности. В зубах старика была крепко зажата трубка.
– Монсиньор Верона! – обрадованно проговорил он. – Come va?
– Bene grazie. Е lei, Giuseppe?[39]
– Я в порядке, падре, спасибо. – Старичок махнул рукой в сторону маленького коттеджа, служившего ему домом. – У меня припасена бутылочка граппы, а я знаю, как она вам нравится. Из винограда вот с этих самых холмов.