Джим Чайковски – Дракон из черного стекла (страница 119)

Золотой костер – последний уголек Краены – догорал прямо у нее на глазах. То, что бережно сохранялось древним стражем на протяжении многих тысячелетий, теперь погибало под натиском безумной ярости его диких потомков – разорванное на части, поглощенное, безвозвратно испорченное. Чистое золото прямо у нее на глазах быстро превращалось в бушующее изумрудное море.

– Что я наделала? – простонала она.

Даал пошевелился. Он все еще сиял остаточным золотым свечением, и у него хватило сил, чтобы подползти к ней, спасаясь от дикого безумства позади себя.

– Ты ранена… – выдохнул он.

Никс в ужасе уставилась на свою руку, понимая, что именно это предвещало – доказательство чему было сейчас получено.

– Я не смогла… я подвела нас всех!

Глава 73

Канте вглядывался в подавленные лица тех, кто присоединился к нему в этой треклятой вылазке в Халендию. Или, в случае с Рами, в его голый зад, когда тот справлял нужду в ведро в углу их тюремной камеры. Все-таки Микейн оказался достаточно великодушен, чтобы снабдить их ведром – но только одним, поскольку его сострадательность имела свои пределы.

Фрелль сидел на куче грязного сена, которую он смел в угол, и неотрывно смотрел на таракана, осаждаемого вшами на полу, – видимо, сочувствуя бедственному положению несчастного насекомого.

В соседней камере Касста неустанно мерила шагами тесное пространство – не в ярости, а явно что-то просчитывая и прикидывая. Тюремщики раздели ее до коротенькой сорочки, отобрав не только клинки, но и колокольчики. В процессе кто-то ударил ее дубинкой, о чем свидетельствовал распухший и налившийся кровью глаз. И все же они не смогли лишить ее достоинства, и даже сейчас Касста решительно расхаживала взад и вперед, не выказывая никакого страха.

Если б только трое в этой камере могли быть такими же решительными…

Канте горестно баюкал свою левую руку. Помимо того, что стражники сорвали с него доспехи и кожаную одежду, поддетую под них, они лишили его бронзового предплечья и кисти. Эта потеря была очень болезненной. Без Тихана Канте уже явно не светило когда-либо заполучить нечто подобное. Хотя он предполагал, что последуют неприятности и похуже.

С Рами обошлись схожим образом, пусть даже все свои конечности ему удалось сохранить в целости – хотя надолго ли, пока оставалось под вопросом. Когда клашанский принц отошел от ведра, лицо у него оставалось мрачным и затравленным. Причина этого лежала прямо за решеткой их камеры, распростертая на дыбе. С холодного тела Гила все еще капала липкая кровь.

В течение последних четырех колоколов никому не было покоя. От камеры пыток их отделяла только решетка, и всем им волей-неволей пришлось наблюдать за происходящим – или хотя бы слушать. Несмотря на все попытки Гила держаться стоически, вскоре с уст у него сорвались стоны и крики. Однако ответы, которые палач пытался вытянуть из него с помощью раскаленного железа, заостренных прутьев и клещей, так и не были получены.

Канте оглядел это мрачное помещение, избегая останавливаться взглядом на останках Гила. Темница располагалась глубоко под замком, холодная и сырая. На дальней от камер стене красновато светился очаг с приоткрытыми стальными дверцами, полный тлеющих углей – предназначенный не для обогрева помещения, а чтобы накалять докрасна железо, прикладываемое к плоти. На стенах висели разнообразные инструменты, каждый из которых был приспособлен для своего особого способа пытки.

Единственный выход из этого лишенного окон уголка замка перекрывали прочные деревянные двери, надежно запертые, с охраной внутри и снаружи.

Наконец внимание узников привлекла какая-то суматоха. Послышались громкие голоса и звяканье ключей. Двери резко распахнулись, и в помещение с низким потолком, наклонив голову, ввалилась огромная фигура. Торина, капитана Сребростражи, Канте сразу узнал бы даже без серебряных доспехов и багровых татуировок на лице. А следом за ним вошел король собственной персоной, все еще в боевом облачении – пусть даже бои давно закончились как внутри Вышнего Оплота, так и за его стенами. По крайней мере, как следовало из обрывков разговоров стражников, долетавших до зарешеченной камеры.

Канте выпрямился и спрятал свою покалеченную руку за спину, чувствуя себя голым и уязвимым. С момента его пленения Микейн впервые появился здесь. Его брат даже не удосужился понаблюдать за пытками одного из пленников – довольно удивительное упущение, учитывая пристрастие Микейна к крови и страданиям.

Король широкими шагами направился к камере. В улыбке под маской не было теплоты. Бросив взгляд на изуродованное тело Гила, наверняка оставленное там для устрашения узников, он раздраженно прищурился, явно разочарованный тем, что пропустил что-то интересное. Или, может, Микейн уже слышал, что от пленника не добились ничего, кроме криков, крови и рвоты…

Взяв себя в руки, король приосанился.

– Прошу великодушно простить, что я не поприветствовал вас должным образом, – сказал он. – Все вы создали нам немало хлопот, но все-таки не нанесли какого-либо непоправимого ущерба. Более того – ваша выходка сослужит мне добрую службу в подавлении инакомыслия и разногласий. К тому же я был несколько занят по причине нападения на побережье, но и там все благополучно разрешилось. Клашанские войска отступили обратно к своим берегам, зализывая свои кровоточащие раны.

Откуда-то сзади подал голос Рами:

– Я уверен, что какой бы ущерб ни был им нанесен, это лишь малая толика того, что пришлось претерпеть твоим флотам.

Канте едва удержался, чтобы не ожечь его взглядом – прекрасно понимая, что попытки разозлить их неуравновешенного хозяина ничем хорошим не закончатся.

– Верь во что желаешь, – надменно ответствовал Микейн, – но это наши войска захватили в плен брата императрицы. Через несколько дней я продемонстрирую этот наш успех на грандиозном празднестве, где ты будешь почетным гостем. Публичная казнь тоже способствует народному единению. Чем кровавей, тем лучше.

Канте изо всех сил старался вмешаться:

– Рами гораздо лучше послужит в качестве заложника, которого можно будет в будущем обменять на какие-либо выгоды или же просто на звонкую монету.

– Возможно – если б я был настроен столь милосердно. – Нацелившись на Канте, взгляд Микейна стал каменным. – Но только не после того, как все вы пытались выкрасть мое сокровище, бронза которого стоит намного дороже ее веса в золоте!

Канте нахмурился.

«Элигор…»

– Мы пришли не для того, чтобы украсть его, – горячо возразил он. – А чтобы уничтожить!

– И это вам тоже не удалось. Хоть он и был поврежден, Ифлелены заверили меня, что открыли какие-то новые средства, позволяющие ускорить восстановление. И полностью завершить его.

Фрелль подступил ближе.

– И как же они планируют это осуществить?

Микейн перевел взгляд на алхимика.

– Вероятно, ты и сам сможешь это выяснить. Ифлелены попросили меня доставить тебя к ним. Похоже, у них сейчас большая нужда в теплых телах – хотя, насколько я понимаю, такие участники их исследований довольно быстро становятся холодными как лед.

Лицо Фрелля сжалось от тревоги, хотя и больше из-за перспективы восстановления Элигора, чем за свою собственную судьбу.

Когда Микейн повернулся к Кассте, Канте невольно шагнул в ее сторону, словно мог ее защитить.

– Я задолжал Братству Асгии значительную сумму за услуги, оказанные в последнее время, – объявил король. – Но в ходе обсуждения они предложили щедрую скидку – если к моему платежу будет прилагаться подарок в виде одной из этих сестер-рисиек. Насколько я понимаю, два этих клана наемных убийц не испытывают друг к другу особой любви.

Канте бросил взгляд на Кассту, которая впервые выглядела по-настоящему испуганной. Выражение ее лица встревожило Канте почище любой угрозы пыток.

Микейн глубоко вздохнул и сложил руки за спиной.

– Естественно, я не мог отпраздновать возвращение своего брата-близнеца без должного подарка. – Он потянулся к лицу и коснулся своей маски. – Мне кажется, что мы, как близнецы, должны и выглядеть соответственно. И, по-моему, я нашел отличный способ, как это осуществить.

Он махнул Торину, и тот подошел к нему с маской, очень похожей на королевскую. Только эта предназначалась для противоположной стороны лица, зеркально повторяя полумаску Микейна, и была отчеканена не из серебра, а из черного железа.

Канте невольно задался вопросом, давно ли Микейн заготовил этот подарок. Его брат явно смаковал возможность вручить его лично.

Микейн выхватил маску у Торина.

– Я тут подумал, что железо больше подойдет к твоему темному цвету лица… – Резко развернувшись, он зашагал к распахнутой дверце очага. – Но это не значит, что мы не хотим, чтобы ты выказал раскаяние в своем предательстве.

Подойдя к открытому очагу, Микейн положил маску на горячие угли, а затем опять повернулся к Канте.

– Как только она станет темно-красной – под стать стыду у тебя на лице, я лично надену ее на тебя. – Он оглянулся. – Чтобы она как следует нагрелась, уйдет не больше пары колоколов, после чего я вернусь. Твои гости, конечно же, будут иметь честь присутствовать при том, как король вручит этот подарок своему любимому брату.

С этими словами Микейн удалился, сверкая доспехами и увлекая за собой Торина. Как только дверь за ними захлопнули, заперли и взяли под охрану, Канте подошел к прутьям решетки и уставился на маску, зная, что Микейн специально оставил ее на виду – чтобы он мог наблюдать, как она медленно накаляется.