Джим Батчер – Фурии принцепса (страница 38)

Тави вздохнул:

– Он тебе сказал, что убьет всех твоих людей, среди которых твой сын. Он нарушил дух клятвы мира, оставив нас здесь в такую погоду, и все-таки ты его выгораживаешь.

В груди у Варга угрожающе заклокотало.

– Нет, – сказал каним. – Я его понимаю. Это другое.

Тави, кивнув, стал молча наблюдать за боем внизу. Через некоторое время он спросил:

– Что он станет делать дальше?

Варг задумчиво повел ушами:

– Ларарл знает, что Сарл бежал с десятью тысячами воинов. Он думает, что у Насауга в Молваре не более десяти тысяч. Поэтому он пошлет тридцать тысяч, чтобы принудить их сдаться.

– И они сдадутся? – спросил Тави.

– Десять тысяч против тридцати на враждебной земле? Только дурак станет терять жизни своих воинов в безнадежной битве. – Варг показал зубы. – Но Ларарлу неизвестно, что Насауг обучил наших мастеровых так, что они почти сравнялись с воинами. Его тридцать тысяч столкнутся с нашими шестьюдесятью. И тогда Насауг накормит их собственными хвостами.

– А потом? – спросил Тави.

Варг ответил ему косым взглядом.

– Что станут делать твои люди после победы? – не отставал Тави. – Укрепят Молвар? Займут его? Станут ждать, пока ворд, проломив оборону Ларарла, осадит их? А потом станут драться, пока их не сбросят в море?

Варг смотрел вниз.

– Чего ты от меня хочешь?

– Возвращайся со мной в Алеру, – сказал Тави.

Варг фыркнул, сверкнул глазами:

– Сколько лет ты убеждал меня ее покинуть?

Тави указал на землю внизу и тихо сказал:

– Тогда я еще этого не видел.

– И это зрелище внушило тебе желание нам помочь, алеранец?

– Если тебе от этого легче, скажем так: я считаю тебя и твоих людей уже покойниками. И ты не хуже меня знаешь, что ворд доберется до Алеры – это только дело времени. Я просто хочу истратить ваши жизни с пользой для моего народа.

Варг смешливо дернул ушами, на долю секунды приоткрыл пасть в улыбке.

– Мои люди в Молваре тоже в опасности, – продолжал Тави. – Пока наши дела так плохи, разумнее помогать друг другу.

– Ты предлагаешь союз, – сказал Варг.

– Да.

Варг долго молчал. Потом коротко кивнул и ответил:

– Договорились.

Глава 19

Амара с Бернардом из надежного укрытия следили, как ворд уничтожает остатки цереранского арьергарда. Обреченные легионеры заняли позицию на руинах безымянной деревушки близ заговоренной дороги. Они сомкнули щиты, обратились лицом к врагу и сражались с отчаянной решимостью: замедлить наступление, выиграть время для бегущих за городские стены жителей здешнего домена.

Среди врагов преобладали четвероногие твари, отчасти напоминавшие смертоносных хищных ящериц с юго-западных болот под Каларом. Их длинные плоские тела, быстрые и мощные, покрывал обычный для ворда хитин, а вдоль хребта и на боках выступали зубчатые гребни. Амара видела, как один такой ящер ухватил легионера челюстями за бедро. В мгновение ока длинное, словно бескостное, тело обвилось вокруг человека и стало извиваться, как у ползущей вдоль ветки змеи.

Гребни пробили и сталь, и плоть, легионер завопил и умер.

Цереранская когорта – более трехсот человек – стояла против ворда. Стояла десять секунд, пятнадцать, двадцать. Потом она словно промялась, прогнулась внутрь, и черная волна ворда накрыла людей. Она рвала их и терзала, почти не замедляя хода, и тут же хлынула следом за беженцами, ради которых отдали свои жизни легионеры.

Они погибли зря.

Через две минуты ворд настиг бегущих. Амара не могла смотреть, как умирают старики и дети. Она закрыла глаза. Но крики слышала.

В таком хаосе, в таком смятении, среди такой разрухи, что царили в землях Цереры, это было неизбежно, твердила она себе, тщетно пытаясь отвлечься на простые факты и хладнокровные вычисления. В одни домены известие пришло вовремя, и люди успели уйти от подступающего кошмара. Во многих других не успели. Из таких почти все, спеша под защиту легионов своего консула, бежали по дорогам и попадали прямо в когти и жвала ворда.

Правитель Цереры не щадил своих легионеров, прикрывая беженцев, высылая маленькие конные отряды с приказом увести беглецов с дороги и направить в обход главной угрозы, но ему попросту не хватало ни времени, ни людей. Медлительные, бестолковые и просто неудачливые в эти отчаянные дни погибали на дорогах сотнями.

Амара с Бернардом ничем не могли помочь. Слишком велик был ворд. Попытавшись что-то предпринять, они бы только выдали себя и сгинули вместе с беженцами. Их задание было важнее. Оно могло спасти сотни тысяч жизней. Нельзя позволить жалости к тем, кто перед глазами, отвлечь их от ответственности перед целой страной. Делать свое дело – правильно и логично.

И все же Амара оплакивала отважных легионеров и несчастных беглецов, и никакая логика ее не утешала.

Она плакала, но плакала молча. Ворд часами обтекал их, тварей становилось все больше и больше, иные проходили всего в двух шагах от места, где, укрытые вуалью, неподвижностью и созданной фуриями материей, лежали они с мужем. Враг собирал силы для удара, который вскоре должен был обрушиться на последнюю противостоящую ему алеранскую твердыню.

На город Цереру.

Амара четыре дня не говорила с мужем.

«Вот, – думала она, – что самое трудное в этом задании. Речь – непозволительная роскошь, когда враг может таиться буквально под каждым листком». Они могли двигаться почти беззвучно, оставаться невидимками, но голос, даже шепот, яснее ясного выдал бы присутствие алеранцев.

Разведчики легионов издавна разработали довольно сложный язык жестов, позволявший в полевых условиях обмениваться важными сведениями, но разговора он не заменял. Не было в нем знака для «Я больше не могу этого видеть» или для «Кто-то за это поплатится».

За четыре дня на занятой врагом территории они не раз натыкались на места, где ворд положил множество мирных жителей и легионеров, а изредка и на такие, где ему не выпало такого успеха. Дважды им попадались выжженные до земли участки леса, где сохранились лишь обугленные пни да куски панцирей – свидетельство ярости церерских рыцарей и патрициев. В других местах бойня бывала не столь всеохватной и более прозаической, но не менее жестокой: среди отчаявшихся земледельцев находились те, кто обладал сильным даром заклинателей. Такие спускали на ворд всех подвластных им фурий, оставляя на земле раздавленный, изломанный ворд вперемешку с убитыми алеранцами. Попадались и одиночные твари ворда, убитые, без сомнения, фуриями, одичавшими без твердой руки погибших алеранцев. А еще кое-где мертвыми лежали не алеранцы, а олени, вепри и другие лесные звери, уничтоженные с той же бездумной жесткостью, будто ворд принимал за врага безобидную лесную живность. Местами ворд уничтожал даже растительность.

Еще им попадались участки светящегося зеленоватого кроча – он рос и распространялся под присмотром малой горстки паукообразных Хранителей. Эта непостижимая субстанция как будто питалась самой Алерой. Хранители без разбора наваливали на поверхность кроча живых и мертвых, растения и животных. Амара, стоявшая в нескольких шагах от его края, слышала, как хрустят листья под наползающей на них слизью.

Они не решались подолгу задерживаться вблизи кроча. Быстро выяснилось, что такие участки служат для врага чем-то вроде кормушек или продуктовых складов. Твари поодиночке или торопливыми кучками взбегали на кроч, с головой зарывались в него челюстями и, чавкая, как свиньи, глотали смердящую жижу под восковой коркой, чтобы тут же разбежаться по своим делам.

Поначалу Амара надеялась, что такая поспешность – признак их отчаянного положения, но раз за разом наблюдая кормление, происходившее через правильные промежутки, она поняла, что необъятный ворд двигался как одно целое под управлением невидимого хореографа. Его бессловесные и почти не издававшие звуков единицы знали, куда направиться, где нанести удар, где найти пищу, где усилить слабое место. В сравнении с вордом слаженность и дисциплина легионов выглядела дикарством или ребячеством.

Сумасшествие, само безумие пришло сюда, в Цереру, в долину Амарант, – в нежное, мирное, прирученное в стародавние времена сердце страны. Но долг велел ей это увидеть, запомнить все – и она смотрела. Смотрела, потом записывала все увиденное и сравнивала с записями Бернарда, проверяя, что из замеченного одним мог упустить другой.

Трудно пришлось со сном. Отдыхали по очереди, по нескольку часов, когда казалось, что можно ненадолго остановиться. Перед глазами у Амары, стоило ей прилечь, заново вставало увиденное, между тем один вскрик во сне мог погубить все. Она не позволяла себе засыпать слишком крепко, и постоянное напряжение, душевная боль, неотступная настороженность и тревога уже брали свое.

Она это замечала не по себе – сама она как будто вся онемела, – а по Бернарду, по его лицу и развороту плеч. Глаза его, в которых в последние годы все яснее читалась усталость от множества забот, стали как у загнанного зверя, хотя и сохраняли спокойную бдительность – во всяком случае, когда Амара его видела. Обычно они шли, не видя друг друга, и не терялись только потому, что заранее сговорились, куда намерены двигаться, и еще по еле слышному звуку шагов.

Но хуже всего было, что нельзя поговорить, особенно после гибели последней колонны беженцев.

Совсем плохо.