Джим Батчер – Архивы Дрездена: Ведьмин час (страница 59)

Она с ухмылкой оглянулась на эйнхерия и снова посмотрела на меня. Глаза у нее были как жидкое серебро, ни дать ни взять два зеркальца. Темно-красные отметины на горле, обещавшие превратиться в синяки, поблекли у меня на глазах, а охранник задышал еще тяжелее и отчаяннее.

– Что это было? – осведомилась Лара так тихо и сипло, будто последние десять лет только и делала, что пила виски. – Гигантские пауки? Черт побери, Дрезден!

Следующую секунду я только и делал, что смотрел на нее. Даже теперь, с несколько иной аурой, Лара являла собой одно из самых ужасающе эротичных зрелищ, что я когда-либо видел. Ее очарование притягивало меня, взывая к человеческим гормонам, – не говоря уже о том, что Зимняя мантия совсем спятила от похоти и ей страшно хотелось бросить вызов эйнхерию, забить его до смерти и овладеть Ларой по праву завоевания.

Но это был не я, а всего лишь мантия и плоть, снедаемые своими желаниями. На самом деле я не такой, думал я и боролся с эмоциями, пытаясь очистить разум и собрать волю в кулак, пока не вспомнил, зачем я здесь.

Томас.

Надо спасти брата.

Мои носки, пропитавшиеся слизью, были невероятно скользкими, но я все же сумел подняться и побрел вперед, хлюпая эктоплазмой, а по пути, стараясь не смотреть на Лару, выразительно прошипел:

– Не убивай его. Если убьешь, считай, что мы зря старались.

– А ты не задерживайся, – парировала она гортанно, чувственно, со стонущим призвуком в каждом слове. Зрачки ее стали крошечными, словно бусинки. Глаза почти целиком побелели и перестали походить на человеческие. Точно такие же глаза я видел у демона Голода – много лет назад, когда обследовал брата чародейским Зрением. – Он сильнее, чем кажется. Я серьезно ранена. Еще не исцелилась.

Эйнхерий оставался на прежнем месте: взгляд пустой, на лице печать невыразимых мучений, движения в такт с движениями Лары. По сравнению с этим мускулистым великаном она казалась совсем крошечной, но в тот момент у великана не было ни единого шанса на спасение. Этот мужчина веками совершенствовался в своей профессии, но оказался бессилен перед способностями Лары. И в этом не было ни капли достоинства.

Неужто во время соития все мы выглядим так по-дурацки нелепо?

Угу. Наверное. Даже если в нем не участвует суккуб.

Глядя на вампиршу и ее жертву, я попытался вспомнить, когда именно перестал сражаться против чудовищ и стал действовать с ними заодно.

Но потом отбросил эти мысли, схватил охапку полотенец и отправился на поиски брата.

Глава 27

В конце коридора я обнаружил в полу тяжелый люк.

И замер.

Мое сердце забилось быстрее.

Этот люк не соответствовал внутренней отделке замка. Камни вокруг него лежали как-то неровно. Он был старый, сделанный из тяжелого дерева.

И еще опаленный.

Потому что этот люк принадлежал мне.

Мой люк из моей старой квартиры, люк, что в прошлом вел в подвал, в мою лабораторию. На нем сохранилось кольцо, за которое я тянул, чтобы поднять этот люк. Но появилась задвижка, которой раньше не было.

Стряхнув с себя оцепенение, дрожащей рукой я отодвинул засов и потянул за кольцо. Люк поднялся с легкостью – в точности так же, как всегда; он, черт побери, даже скрипнул там, где должен был скрипнуть. В груди у меня защемило, в глазах защипало…

Адские погремушки, как же хотелось почувствовать, что я снова дома!

Но вместо этого я стоял в доме Джонни Марконе.

В глубине души что-то шевельнулось. Нет, не гнев. Это чувство было не таким эфемерным и преходящим, как гнев. И вызвала его не эмоциональная боль, а нечто иное, древнее, даже первобытное, как бывает, когда у тебя отбирают нечто принадлежащее тебе.

Так нельзя. Но до этого никому нет дела. Никто и палец о палец не ударит, чтобы все исправить.

Разве что я сам.

Внутри меня что-то щелкнуло и встало на место.

С тех самых пор, как вампиры Красной Коллегии похитили Мэгги, меня швыряло из одной беды в другую, и я только и делал, что пытался выжить. Вся эта ситуация – еще одна буря энтропии, из которой мне надо как-то выбраться. Не исключено, что я погибну. Снова. С формальной точки зрения.

Но теперь все изменилось. Я вошел в жизнь Мэгги. Возможно, однажды дочь попросит отвести ее к алтарю.

Может, пришло время положить конец этим бедам.

Может, пора взяться за дело по-серьезному.

Брат лежал в позе эмбриона, обнаженный и поразительно худой, словно за последние сутки потерял фунтов сорок. Выглядел он лучше, но в то же время хуже. На теле не осталось ни крови, ни синяков, и, хотя вывернутые под неестественным углом руки производили жуткое впечатление, лицо Томаса снова стало узнаваемым – ведь у вампиров имеются свои регенеративные преимущества, – хотя кожа, обтянувшая прежде мускулистый торс, выглядела так, словно ей не помешало бы добавить размер-другой.

Но выражение его лица повергло меня в ужас. Брат смотрел на меня глазами цвета ртути, и в его стеклянном взгляде не было ничего, кроме примитивной звериной боли.

– Томас, – прошептал я. – Это Гарри.

Он не ответил. Лишь заморгал от света.

– Слышишь меня?

Он присмотрелся и издал тихий сдавленный звук.

– Адские погремушки… – сказал я.

Лестницы за люком не оказалось, поэтому я, поморщившись, сел, свесив ноги, и спрыгнул в подвал так тихо, как только мог.

Расстояние было ощутимым, но я все же смог не приземлиться на Томаса и не шлепнуться на задницу.

– Пойдем, – сказал я. – Нам пора.

Довольно долго он не реагировал. Затем пошевелился, и оказалось, что я ждал этого момента затаив дыхание. Мой брат был жив.

Но от него мало что осталось.

Звезды и камни… Свартальвы обработали его на совесть. Заковывать в железо не стали – просто избили до такой степени, чтобы он не мог сбежать. Мне бы прийти в ярость, но я понимал, что у сверхъестественных существ такие действия считаются не садистскими, а эффективными. Черт возьми! Им было бы проще убить Томаса на месте, а затем сообщить о покушении на жизнь Этри и объявить, что убийца был нейтрализован. Но вместо этого они придерживались правил договора.

Томас был жив. Но против Голода не попрешь, и, чтобы не умереть, брат питался собственным телом.

– Томас, у нас мало времени, – сказал я. – Поднимайся, бездельник. Нам пора.

Он смотрел на меня, наморщив лоб. Совсем не факт, что он понял мои слова.

– Ну конечно, – продолжил я. – Придется делать все самому.

Я поднял амулет, оглядел помещение, и у меня заныло сердце. Я находился в своей старой лаборатории, где провел бессчетные часы за работой и учебой, варил зелья и накладывал чары, призывал потусторонних существ и поджигал себе волосы – в общем, занимался всякими чародейскими делами. И Молли тоже. На закопченном полу – там, где стояла старая мебель, – виднелись квадраты и прямоугольники, оставленные ножками столов и основаниями книжных стеллажей, а в стенах сохранились дырки, просверленные мною для каркасных полок. Каким-то образом уцелел даже мой старый медный круг призыва, расположенный у дальней стены. Наверное, на него обвалился пол гостиной, тем самым защитив медь от огня.

Но помощи от этого круга ждать не приходилось.

Сам я без проблем дотянулся бы до потолка, ухватился за край отверстия и выбрался из подвала, но сделать это с братом на руках будет чертовски непросто. Проклятье. Зря я не уделил больше внимания изучению магии земли. Изменил бы на пару секунд силу тяжести и в два счета вытащил бы Томаса – но на моем нынешнем уровне мастерства такой фокус займет время, которого у нас нет.

Придется действовать иначе и надеяться, что мы оба не погибнем в процессе. Вперед, Гарри Дрезден.

Я наклонился, старательно обмотал обнаженные участки Томасова тела полотенцами и взял брата за руки. Он со свистом выдохнул, но не шевельнулся. Тело его было неподатливым, как переваренные макароны. Я поразился его массе, но даже легкого человека непросто привести в движение, если он совсем обмяк, и мне потребовалась целая минута, чтобы поднять Томаса и уложить его себе на плечи, как это делают пожарные, вынося пострадавших из горящего здания. Затем я встал прямо под люком, развернулся так, чтобы по пути наверх Томасу не ободрало кожу, и пробормотал:

– Надо было сшить левитационный плащ. У доктора Стрэнджа[76] такой проблемы не возникло бы.

Мне стало стыдно, что в подобной ситуации я трачу время на сомнительные шутки, но я задвинул этот стыд куда подальше – до той поры, пока брат не будет в безопасности, – а затем пригнулся, прикинул траекторию, собрал волю в кулак, направил правую руку вниз и выкрикнул:

– Forzare!

В пол ударила волна грубой кинетической энергии. В полном соответствии с заветами сэра Исаака Ньютона эта же энергия подбросила меня вверх, и я воспарил над камнями, но, как оказалось, неверно рассчитал силу удара. Магия – в большей степени искусство, а не наука, но выполнять точную работу без некоторых полезных инструментов весьма непросто. Поэтому, вместо того чтобы грациозно всплыть в коридор, я подскочил до уровня своего пупка и тут же начал падать обратно.

Я ухватился за край люка и в отчаянии просунул в отверстие одно колено, чтобы обрести лишнюю точку опоры, но назвать такое положение устойчивым было бы крайне затруднительно. Правой рукой я подтянулся изо всех сил, но она была полностью выпрямлена, а в мышцах плеча и спины недоставало сил. Я попробовал поднять Томаса и положить его на пол, но упереться было не во что, а сомнительное положение тела не позволяло напрячься по полной. В мускулах начало припекать, силы понемногу заканчивались, и я, стиснув зубы, сделал новый рывок, которым выиграл пару десятых дюйма, но почти сразу утратил это преимущество.