Джилли Макмиллан – Няня (страница 54)

Александер толкнул лодку ногами, затем поймал ее за борт. В тесном пространстве ангара шумно плеснула вода, и на мелких волнах зарябил свет нашей лампы, отбрасывая отблески на стены и потолок.

Все признаки того, что мы в опасности или на грани какой-то серьезной потери, были налицо.

Муж поведал мне типичную историю настоящего лондонского джентльмена: постоянно растущие долги и ссуды, наперебой предлагаемые ему одетыми с иголочки молодыми банкирами – как же, те были просто в экстазе от открывающейся возможности сидеть в «Берлингтоне» за одним столом с самим лордом Холтом. Правда, стоило им получить членство в клубе, и отношение менялось: ведь Александер задерживал платежи в погашение предоставленных ему кредитов.

Муж рассказал, что наши счета пусты, а лимит по его кредитным картам выбран до последнего пенни. Ему даже пришлось продать картину из коллекции отца на аукционе. Увы, цена на нее сложилась крайне низкая. Фавершем, его старый школьный друг, обратил внимание на продажу и обратился к Александеру с вопросом: как тот мог допустить подобное? Поняв, что происходит, Джейкоб настоял, чтобы муж посвятил меня в свои проблемы.

Итак, мы оказались у разбитого корыта. В конце нашего разговора Александера вырвало, словно горло ему распирал комок стыда. Возникало ли у меня искушение его бросить? Ни в коем случае. Мы слишком долго были в браке, у нас росла дочь. Да, при виде меня ее личико каждый раз кривилось от отвращения, но отца-то Джослин любила!

Я пыталась найти выход. Во-первых, обратилась к доктору.

– Маленькая помощница мамы, – улыбнулся Эрик, выписывая рецепт на успокоительные якобы для Джослин.

– Маленькая помощница жены папы – наверное, лучше так сказать, – откликнулась я и сразу пожалела о своих словах – так странно Эрик на меня посмотрел.

Я принимала препараты небольшими дозами – ровно столько, чтобы пережить первые, самые тяжелые недели после признания мужа. Потом рассказала Александеру, что у нас состоялся разговор с Элизабет и родилась одна идея.

Мы обратились к Фавершему и вчетвером разработали план подделки произведений искусства в целях сохранения Лейк-Холла и семейной коллекции для Джослин. Доходы от аферы с лихвой обеспечивали всех участников комбинации. План работал как часы до тех пор, пока Фавершем не переступил черту, втянув в дело Клеменси. А теперь он вовлек в преступную схему и мою дочь. А крайней в итоге оказалась я.

Завершая свою обличительную речь, Джослин заявляет, что я отравляю душу ее Руби. Она, мол, видит, как мы близки, а для девочки мое общество вредно, поскольку я – человек бесчестный. Джослин представляет дело таким образом, словно все мои попытки сближения с внучкой замешаны на колдовстве: таинственных зельях и заклинаниях. Меня настолько задевают ее слова, что последние жизненные силы покидают мою душу, и я представляю, как они стекают струйками к ногам и собираются на полу лужицей мутной озерной воды. Я склоняю голову и дожидаюсь, пока за дочерью не захлопнется дверь.

Стою в наступившей тишине, едва сдерживая слезы. Джослин, не задумываясь, каждый день вонзает нож мне в спину, и я слабею. И все же мне следует оберегать ее от тайн прошлого, защищать ее будущее. Иного выхода нет.

Джо

С Руби я беседую в ее комнате, перед сном, подальше от любопытных ушей матери. Тяжело решиться разговаривать с ребенком о таких вещах. Ханне я доверяю безоговорочно и не хочу обсуждать ее персону с дочерью, и все же – кто знает… Дождавшись, когда малышка уткнется в книгу, присаживаюсь на край ее кровати.

– Хочу спросить тебя о том, что ты рассказывала бабушке. Она говорит, что Ханна тебя бьет, что у тебя на руке синяки.

Руби поддергивает рукав и показывает мне два уже слегка потускневших кровоподтека. Оба размером с подушечку пальца.

– Скажешь, откуда они взялись?

– Это был несчастный случай.

– Что за несчастный случай?

– Не знаю.

– Синяки только на этой руке? Других нет?

Дочь трясет головой и задирает оба рукава. Больше отметин я не вижу.

– Я должна знать, что случилось, малыш. Это важно.

– Почему?

– Ты сказала бабушке, что Ханна тебя ударила. Это серьезное обвинение.

– Я такого не говорила!

– Разве?

– Не знаю, откуда бабушка это взяла. Наверное, что-то перепутала.

– Так откуда же все-таки синяки?

– Не помню, – пожимает плечами дочь. – Может, в школе заработала. Мы играли на переменке в вышибалу, и кто-то из мальчишек сильно запустил в меня мячик. Его за это отругали.

Я продолжаю осторожные расспросы, но Руби гнет свою линию, и рассказ ее выглядит вполне правдоподобным. Желаю ей спокойной ночи, пока малышка окончательно не расстроилась, однако успокоиться не могу. Синяки-то на внутренней стороне руки…

Времена настали такие, что не знаешь, кому доверять и во что верить.

Укладываюсь в постель. Спать еще рано, но мне не хочется снова столкнуться с матерью, которая бродит по первому этажу. Пытаюсь почитать, однако не могу сосредоточиться. Кровоподтеки Руби не дают мне покоя, но теперь по другой причине. Каждый раз, когда представляю себе синяки дочери, на ум приходит другая девочка с точно такими же отметинами на внутренней стороне руки. Эта девочка – я.

Это неожиданное и доселе не посещавшее меня воспоминание. Вроде как сдуваешь пыль с какого-то старинного предмета и лишь тогда понимаешь, что перед тобой. Сейчас я отчетливо осознаю, что думаю о том дне, когда родители устроили вечеринку, когда нас покинула Ханна. На эту мысль меня наталкивает платьице, в котором я себя помню. Голубое, что бы там ни говорила Ханна. Точно голубое, а не зеленое, однако могу ли я доверять своей памяти? Ответа нет, и все же картинка в мозгу рисуется предельно четкая.

Я гуляю в нашем саду с матерью, ее другом Рори и еще несколькими гостями. Каждый из них держит в руке бокал с коктейлем. Мать выглядит прекрасно. Я разгоряченная и потная, потому что Рори заставляет меня выполнять заученные кульбиты все быстрее и быстрее.

– Хватит! – говорит мать, когда Рори подбивает меня сделать колесо.

Как ни крути, я все же не самая умелая акробатка. Мать встает из шезлонга и опускается передо мной на колени. В руках у нее сигарета, и я захожусь кашлем от табачного дыма.

– Неприлично сверкать трусиками перед гостями, – сердито шепчет она. – Прекрати устраивать из себя посмешище!

– Не будь такой занудой, Джинни! – кричит Рори. – Давай, малышка, покрути колесо. Пожалуйста! Или сделай сальто!

Мать качает головой, но во мне просыпается дух неповиновения. Делаю колесо, наслаждаясь вниманием Рори. Отскакиваю в сторону от матери и показываю все, на что способна.

– Джослин! – с угрозой в голосе окликает меня она.

– Шикарно! Еще, еще, пожалуйста! – аплодирует Рори.

Я совершаю новый кульбит, а потом еще один. Мне жарко, колесо получается все хуже, однако остановиться я не в состоянии. Пусть видят, сколько раз я могу его сделать! После пятого или шестого совсем выдыхаюсь. Смотрю на зрителей, но они уже отвлеклись. Даже Рори глядит в другую сторону. Громко настаиваю, чтобы он вновь обратил на меня внимание. Выходит грубо, а мне все равно.

– Джослин! – поворачивается ко мне мать. – Прекрати кричать! Немедленно домой!

Я совершаю разбег и делаю еще три колеса прямо перед матерью и Рори. На последнем кульбите нога едет, и я шлепаюсь в сырую траву, а там, на краю клумбы, лежит огромная куча собачьих какашек. Мать, помогая мне подняться, ее сперва не замечает. Затем морщит нос и застывает на месте. Поздно… Ее желто-оранжевое платье и свисающие с шеи красивые бусы перепачканы собачьим калом.

Рори смеется, запрокинув голову. Я понимаю, насколько расстроена мать – как-никак любимое платье, – однако она тоже улыбается и заявляет:

– Ну что ж, в любом случае я колебалась между этим нарядом и клетчатым платьем от Гальяно, так что теперь проблема решилась: я буду на вечеринке сначала в одном, потом в другом.

– Бог ты мой! – кричит один из гостей. – Я лопну от зависти! Как к тебе попала эта карта? Вечно ты меня опережаешь на шаг…

– Вперед, Джослин. Пора домой, – подталкивает меня мать.

В холле она хватает меня за руку и сильно шлепает по ягодицам: раз, другой, третий… Каждый шлепок все сильнее. Я визжу от боли, боюсь, что на этом мать не остановится, и тут в холле появляется Ханна. Мать замирает с поднятой рукой.

– Что здесь происходит? – спрашивает няня, и мать толкает меня в ее объятия.

– Где ты была, черт возьми?

– Лорд Холт попросил меня помочь ему кое-что найти.

– Неужели он не в состоянии поторопиться? Я не могу справиться с Джослин! Сделай так, чтобы подобное больше не повторялось!

Мои ягодицы еще горят, но следы порки сойдут быстро. А вот на руке, в которую вцепилась мать, краснеет ряд кровоподтеков.

Я растревожена воспоминаниями, взволнована синяками дочери. А еще больше меня беспокоит вопрос: почему я раньше не помнила эту ужасную сцену?

Вирджиния

У Джослин сегодня выходной. Говорит, что не готова встретиться с Фавершемом, пока все не осмыслит. Я исполнена решимости поговорить с ней еще раз. Мучаюсь от своего бессилия. Все утро провожу в тревожном ожидании, потому что дочь, забросив Руби в школу, домой не торопится. Похоже, мы дошли до предела: общаемся только из вежливости. На звонки Джослин не отвечает.

Ближе к полудню выхожу на прогулку, и Боудикка составляет мне компанию. Ага, Джослин сегодня взяла «лендровер». Необычно… Мое сердце на секунду сбивается с ритма. Вдруг Ханна и вправду перерезала какой-нибудь шланг и моя дочь улетела на обочину? А ведь инсценировка несчастного случая задумана под меня… Дохожу до конца подъездной дорожки. Вдали – ни одной машины, лишь пыхтит чей-то трактор. Возвращаюсь к дому и делаю несколько кругов между хозяйственных построек.