Джилли Макмиллан – Няня (страница 35)
– Я бы предпочла, чтобы меня в этих случаях предупреждали. Не хочу, чтобы она болталась здесь, пока Руби на уроках, к тому же далеко не уверена, что Ханна ей нравится.
– Руби прекрасно с ней ладит, и вообще это не твоя забота. Кстати, на всякий случай: Ханна договорилась об испытательном сроке с одной претенденткой на место экономки. Приведет ее в мой выходной, так что я смогу оценить ее способности.
– Ханне не следует вмешиваться в наши дела! Не она нанимает персонал. Возмутительно, как много она себе позволяет!
– Она предложила, я согласилась. А кто еще этим займется? У тебя пока по большей части постельный режим. Собственно, считай, что нам повезло: хоть кто-то изъявил желание у нас работать в подобной ситуации.
– Почему никто из вас даже не подумал посоветоваться со мной? В конце концов, это мой дом.
– Ты плохо себя чувствовала.
– Уж на решения о найме я как-нибудь сподоблюсь.
– Ты даже в «Фортнум» сама позвонить не в состоянии!
– Не ехидничай.
– Что есть, то и говорю.
– Если меня считают настолько бесполезной в собственном доме – и вправду, пойду и лягу в постель. Похоже, недалек тот день, когда ты станешь воспринимать меня как обузу…
– Не говори глупости.
– Это не глупости, Джослин. Ханна не имеет права нанимать персонал в мой дом. Я этого не допущу.
– Я уже не могу пойти на попятный, однако на будущее запрещу ей принимать подобные решения без твоего совета. Договорились?
Я киваю. Уже что-то. Не медля больше ни минуты, выхожу из комнаты. Общество Джослин мне сегодня радостных эмоций не доставляет. Все возвращается: снова они с Ханной против меня.
– Подожди! Помнишь старый снимок, где я стою в нашем доме в Белгравии на фоне «Ванитас»?
– Не припоминаю.
– Где у нас фотоальбомы?
Мне бы не хотелось, чтобы дочь рылась в семейных фотографиях. В памяти у Джослин есть кое-какие пробелы, и нельзя допустить, чтобы она их заполнила. Как только они с Руби переехали из Калифорнии, я убрала альбомы на самую верхнюю полку. Следовало вообще от них избавиться после того, как в озере обнаружили останки. Проще всего было солгать, что фотографии погибли в том же «наводнении», что и каталог, однако у меня не хватило бы сил вытащить всю эту кипу из голубого зала, а затем еще и припрятать.
– Я не помню.
– Ты не знаешь, где лежат наши семейные фотоальбомы?
Любые мои слова дочь немедленно воспринимает как лишнее доказательство того, что мне нет до нее никакого дела, да и не было никогда.
– Нет, не знаю.
Джослин трет уставшие глаза.
– Могу я тебя попросить об одолжении? – вздыхает она.
– Я хотела бы тотчас лечь в постель.
– Это важно, иначе я не спрашивала бы. Мне нужна помощь Ханны, однако я не могу позволить себе долго оплачивать ее услуги. Не могла бы ты дать мне взаймы немного денег, чтобы покрыть эти расходы? Я все верну после того, как начну зарабатывать.
– Я вполне могу сама присматривать за Руби.
– Нет, не можешь. Не будем возвращаться к этому разговору.
– Через несколько дней я приду в себя, и мы сможем отказаться от услуг Ханны. Я приняла решение полностью взять на себя уход за внучкой.
– Этого не будет.
– Почему же?
– По многим причинам. Неужели я должна напоминать о том, что случилось на днях? Знаешь, что дети в школе дразнят Руби по поводу черепа, знаешь, что они обзывают ее «спесивой аристократкой»?
– Ничего подобного не случилось бы, отправь ты ее в школу, которую я предлагала. С удовольствием оплатила бы ее учебу в элитном заведении.
– Не хочу снова это выслушивать!
– Джослин, мне надо срочно прилечь.
– Ну почему ты каждый раз отказываешь мне в помощи?
Иногда она прижимает меня к стене, однако я не сдамся. Пусть лучше злится на мать – я не желаю, чтобы Джослин узнала правду. Вот так и развиваются наши отношения с той самой вечеринки, случившейся больше тридцати лет назад.
– На Ханну я не дам ни пенса, и больше не собираюсь обсуждать этот вопрос, тем более что ты позволяешь себе повышать голос. У меня ужасно разболелась голова. Пойду лягу, и не надо мне помогать. Доберусь сама.
Втайне надеюсь, что дочь не послушается и все же меня проводит, проследит, как я взбираюсь по лестнице, но та даже не делает попытки встать из кресла.
На следующий день боль немного отступает. Спускаюсь на первый этаж ближе к обеду, однако от Ханны нигде не скроешься. Руби возвращается из школы, и я прошу ее немного со мной посидеть, почитать вместе. Ханна против, и лицо внучки становится мрачнее тучи.
Перемещаюсь в кабинет Александера, где нажимаю дрожащим пальцем кнопку на плеере. Не трогала его с тех пор, как не стало мужа, так что сейчас наверняка заиграет музыка, которую он слушал незадолго до смерти. Погружаюсь в кресло и замираю, ощутив продавленное его телом мягкое углубление.
Скрипки и духовые инструменты создают ощущение плеска волны, набегающей на каменистый берег в сиянии солнечного дня. Звук мягко поднимается ввысь и обрушивается на слушателя пронзительной, полной жизни мелодией. Знаю, что дальше вступит голос, по поводу которого мы не раз перешучивались. «Голос ангела», – говорил Александер. «И кто из нас ангел – я или твоя пассия?» – спрашивала я, имея в виду певицу.
Муж собрал все ее записи. Не счесть, сколько раз я его заставала сидящим в этом кресле с включенным плеером. Чем старше мы становились, тем больше он слушал свою любимую исполнительницу. Для Александера погружение в музыку стало маленьким и очень личным удовольствием, впрочем – далеко не единственным. Надо сказать, что за пару месяцев до смерти он пригласил меня составить ему компанию. Дождавшись, когда стихнут последние такты арии, он нарушил тишину неожиданным вопросом:
– Ее тело было тяжелым?
У меня тогда сбилось дыхание, затряслись руки, и Александер сжал их так, что из глаз брызнули слезы. Не от боли, нет. От его доброты.
– Конечно, да ты и сам знаешь, – ответила я.
О, с какой ненавистью я вспоминала, как ее голова интимно упала на грудь моего мужа, пока мы волочили тело с третьего этажа… Почему бы нам было не протащить его по лестнице за ноги, чтобы голова колотилась о каждую ступеньку?
– Я хотел спросить – как тебе удалось выбросить ее труп из лодки?
– Было непросто.
Я была не готова к этому разговору. Рассказать, как тянула, тащила, переваливала через борт, потея и ругаясь сквозь стиснутые зубы? Столько лет держала все в себе и до сих пор не могла об этом говорить. Старалась все сделать так, чтобы избежать даже малейшего всплеска. Мне удалось, ведь я была молода и сильна. Сегодня наверняка потерпела бы неудачу. Я сидела, ломая пальцы в старческих пятнах – такие ловкие и гибкие три десятка лет назад… Увы, те времена прошли.
– Я должен был тебе помочь, – пробормотал муж, отводя глаза в сторону.
Когда-то его взгляд стал одним из серьезных аргументов, заставивших меня жить его жизнью, однако с годами он утратил силу. Каждый раз, когда я брала на себя роль спасителя, его притяжение ослабевало. Не по моей вине, мысленно добавляла я.
Раз за разом я вытаскивала нас из трясины, в которую мы погружались, потому что сам Александер выплыть был не в состоянии. Могу себе представить, как страдала его мужская гордость, гордость Холтов, которую он впитал с молоком матери. Лорд не должен полагаться на женщину… Холтов поколениями учили верить в собственные силы. Именно эти семейные ценности заставляли мужа забывать обо мне, искать более легкую и покорную добычу – мягких покладистых самок, невинно хлопающих ресницами. Некоторым мужчинам требуется женщина, в которой, словно в зеркале, будут отражаться его достоинства. Если же оно преуменьшает величие хозяина, он будет искать другое, ведь зеркало с дефектом не способно льстить.
Прекрасно понимаю, почему Александер так любил эту певицу. Ее голос – неземная субстанция, предлагающая чистоту отражения без всяких усилий с его стороны. Ее голос очищал разум мужа, унося его в дальние дали.
Я глубоко вздыхаю. За окном поднимается ветер, и по поверхности озера пробегает рябь.
Музыка неожиданно стихает, словно на горло любимой певицы Александера набросили удавку именно в тот миг, когда она взяла высокую ноту. Кто заставил ее замолчать?
Открываю глаза: напротив меня сидит Ханна. Я принимаю безмятежный вид: пусть не думает, что я нервничала или просчитывала какие-то варианты. Бросаю взгляд на пожарный щит. Будь я сильна, как прежде, будь уверена, что сидящая передо мной женщина – и вправду Ханна, не устояла бы перед искушением дотянуться до топорика и положить конец глупому фарсу.
– Итак, ситуация довольно проста, – начинает она. – Александер выплачивал мне каждые полгода определенную сумму с тех пор, как я, если так можно выразиться, покинула ваш дом.
Сижу с бесстрастным лицом: мое удивление лишь сыграет ей на руку. Александер знал, что Ханна выжила, и не проронил ни слова? Не верю… Почему он хранил это в тайне? Не сказал ни мне, ни Джослин. Возможно, муж был куда более хладнокровным игроком, чем я считала. Стало быть, в могилу он унес гораздо больше боли, чем мне представлялось…
Ханна говорит небрежно, словно мы обсуждаем погоду.
– Мне будет приятно, если наше соглашение не прервется, однако вам следует понимать, что мое молчание станет дороже. Разумеется, плата за него не ограничится вознаграждением за услуги няни, которое предложила мне ваша дочь. Также за вами остается долг за те месяцы, что Александера нет в живых.