Джилл Рамсовер – Жажда хаоса (страница 24)

Моя рука непроизвольно тянется к подвеске на шее.

Ренцо Донати — не вариант. Он не мой и никогда не будет моим. Позволить себе думать иначе было бы непростительно. Этот скользкий путь приведет к разрушению, и, учитывая, что я уже начала падать, мне нужно немедленно остановиться.

Я говорю себе произнести слова, отказаться от пари, но мой язык не слушается. Голос в голове шепчет, что, вероятно, это не будет проблемой. Шансы слишком малы. И если это случится, я смогу отказаться.

А пока? Я позволю всему зависнуть или буду честной с ним?

Я должна сказать ему. Взять себя в руки и быть честной.

— Мне нужно в туалет. — Не те слова, которые имела в виду.

Я внутренне морщусь, но замечаю, что это было хотя бы эффективное завершение разговора. Иногда сама не могу поверить в то, что вылетает из моего рта.

— Можешь попробовать выйти на ветер, но я подумал, что пока буря в самом разгаре, мы будем использовать одну из пустых банок. — Он берет одну из трех банок и ставит ее на стол. Он не испытывает отвращения или даже смущения. Писать — это естественно, но, по моему опыту, мужчины обычно стесняются телесных функций, выходящих за пределы оргазма.

Писать в банку, пока он в той же комнате, — это один из способов заблокировать себя, не произнося слов. Просто я своя среди парней. Всегда была и, видимо, всегда буду.

— Конечно, звучит как план. — Я встаю и беру банку. — Повернись. Мне не нужна аудитория.

Я беру ровно два квадратика туалетной бумаги, у нас всего два рулона, так что мы стараемся экономить, и писаю в чертову банку. Это неловко, и я ненавижу это. У меня есть совершенно веская причина делать то, что я делаю. Мне не должно быть стыдно, но сколько бы раз ни говорила себе об этом, это не мешает моим щекам покраснеть, как могу только предположить, до ярко-алого цвета.

Когда заканчиваю, ставлю банку и натягиваю штаны.

— Что теперь? Закрыть крышкой и игнорировать? — Там не так уж много. Наверное, потому что мне не так сильно нужно было писать, как нужно было отвлечься.

— Да, я вылью ее, когда выйду пописать.

— Ты выйдешь в такую погоду? — Я смотрю на него с изумлением. Часть моей реакции — это удивление, а остальное — раздражение, что я выгляжу как дурочка, не решившаяся выйти в такую погоду, если он собирается это сделать.

— Мне нужно сделать всего шаг за дверь. Если бы я был на твоем месте, тоже бы использовал банку. Нет причин, чтобы тебе приходилось приседать в такую бурю или пробираться до уборной.

Его ответ достаточно успокаивает мое негодование.

Мне нравится, как он себя ведет. Он мог бы легко посмеяться над моей неуверенностью, но это Ренцо. Он удивительно эмпатичен для человека в его сфере деятельности.

И вот я снова за свое.

— Еда, — выпаливаю я. — Ты готов поесть?

Я застряла в глуши, и моя главная забота не имеет ничего общего с дикостью. Кто бы мог подумать?

ГЛАВА 21

Буря обрушивается на стены нашей маленькой крепости два полных дня. И когда ветер наконец стихает, мы проводим еще два дня, разбираясь с последствиями. Количество снега не было бы проблемой, если бы непрекращающийся ветер не создал гигантские сугробы. Нам повезло, что входная дверь не была завалена, но с одной стороны хижины образовалась стена снега высотой до крыши, с той стороны, где мы хранили дрова и наш подземный холодильник.

У нас нет лопаты, но, как выяснилось, ведро отличная альтернатива. Как только расчищаем доступ к уборной, поленнице и холодильнику, снова ставим все ловушки у ручья. Два дня энергии, накопленной, пока мы были заперты внутри, помогают компенсировать дополнительные усилия.

Мы работаем вместе и возвращаемся к подобию нормальной жизни, но я не могу избавиться от ощущения, что Шай кажется отстраненной. Она была ужасно тихой уже несколько дней. Если бы это был кто-то другой, я бы сказал, что небольшая капризность — это нормально. Нам пришлось пережить чертовски много за последние десять дней. Но Шай не похожа на большинство людей. Внутри нее бьет источник энергии. Она вибрирует от оптимизма, идей и целеустремленности. Шай, с которой я жил последние несколько дней, — это опустошенная версия женщины, которую знаю. Она замкнулась, и не знаю почему. Что-то ее гнетет. Возможно, это просто тоска по дому, хотя она не из тех, кто впадает в депрессию из-за такого.

Пока сижу за столом и наблюдаю, как она перекладывает вещи в шкафу, в котором и так недостаточно вещей, чтобы их перекладывать, меня осеняет.

— У тебя скоро месячные?

Я чувствую себя идиотом за то, что не подумал об этом раньше. Если бы был женщиной, необходимость справляться с этим здесь, в глуши, тоже вывела бы меня из себя. И ей, возможно, неудобно упоминать об этом, чтобы попросить о помощи.

Мой мозг мгновенно начинает искать решения, когда ее ответ бьет меня, как кнут.

— Прости?

Я поднимаю руки в успокаивающем жесте.

— Эй, не набрасывайся на меня. Я просто пытался понять, что тебя беспокоит.

— И ты решил, что должно быть это ПМС?

Она почти провоцирует ссору.

Мои челюстные мышцы напрягаются.

— Нет, но теперь я начинаю злиться.

— Потому что, если женщина чем-то расстроена, у нее, должно быть, ПМС? — Она упирает руки в бока, и я чувствую, как зыбучий песок затягивает меня глубже.

— Хватит вкладывать слова в мой рот.

Я встаю и бросаю на нее угрожающий взгляд.

Она отвечает тем же.

— А как еще я должна это воспринимать? Ты решил, что веду себя странно, и предположил, что у меня скоро месячные? Звучит как мужская логика.

Я сокращаю расстояние между нами и наклоняюсь так, чтобы нависать над ней.

— Я подумал, что ты, возможно, беспокоишься о том, как справляться без необходимых здесь вещей. Я хотел помочь тебе придумать план и не быть бесчувственным ублюдком, но раз ты предпочитаешь делать поспешные выводы, а не выслушать меня, то оставлю тебя с этим.

Я разворачиваюсь и выхожу из хижины, не забывая захватить куртку.

Время порыбачить, но не потому, что я хочу свой приз. Сейчас мне нужно, чтобы Шай проиграла. Меня бесит, что она занимает так много моих мыслей, а когда пытаюсь быть внимательным, она бросает это мне в лицо.

Стоит связать ее и заставить сказать, что, черт возьми, происходит. Вместо этого я представляю все, что хочу сделать и сказать, пока забрасываю удочку в ручей. Моя удочка из сосновой ветки с привязанной леской выглядит смехотворно. Я не знаю, зачем все еще пытаюсь. Я провел немало часов, забрасывая удочку, без единой поклевки.

Тупое упрямство не позволяет мне сдаться.

К тому же, чем еще мне заняться?

Я не могу найти покой даже во сне, потому что она там, ее гибкое тело прижато ко мне. Мне становится все труднее удерживать руки от блужданий. Может, нам обоим просто нужно переспать.

Нет, она отдаляется от меня. Я чувствую это, но не понимаю почему.

Знаю, что ее тело реагирует на меня. Если это так, то в чем проблема? Уж точно не в ее подруге. Она не сказала ни слова о той женщине с момента нашего прибытия.

Я знаю, что не всегда могу получить то, что хочу, но быть лишенным желаемого без веской причины — это бессмысленно раздражает. Может, сегодня вечером отвечу ей тем же. Дам ей понять, каково это, быть отвергнутым без объяснений.

ГЛАВА 22

Ренцо повернулся ко мне спиной. В прямом смысле.

Мы спали спиной к спине прошлой ночью, и мне это не понравилось. Кровать не стала ни удобнее, ни неудобнее в новом расположении. Мы были прижаты друг к другу, как всегда, так что мне было достаточно тепло. Физически все было в порядке, но я чувствовала себя ужасно.

Эмоциональная изоляция проникла гораздо глубже, чем могла представить.

Правда в том, что, думаю, мои месячные начались бы скоро, если бы не стресс и голод. Я не удивлюсь, если пропущу этот цикл, учитывая обстоятельства, но гормоны все еще могут усиливать мои эмоции. Это объяснило бы, почему я набросилась на Ренцо. Думала об этом все утро и шесть раз решала, что должна извиниться и объясниться, только чтобы вернуться к мысли, что дистанция между нами — это к лучшему. Ренцо, возможно, может отделять эмоции от секса, но я не могу. По крайней мере, когда речь идет о нем. И если у нас нет шансов на отношения, то отказываюсь позволить себе страдать напрасно.

Я не позволю себе влюбиться в человека, с которым не могу быть, и не пожертвую тем, кто я есть, ради отношений.

Мне не нравится причинять ему боль, но я должна защищать себя. Я должна быть умной. Каждый раз, когда говорю себе это, другой голос спрашивает: если держать его на расстоянии — это лучшее для меня, то почему чувствую себя так мерзко? Я не только скучаю по ощущению связи с ним, но и чувствую вину за то, что причиняю ему боль, и злость из-за ситуации, в которой мы оказались. И раздражение. Чертовски много раздражения.

Негатив накапливается настолько, что начинаю боксировать с тенью перед хижиной. Мне стоит беречь энергию. Мы не получаем достаточно калорий, чтобы оправдать физические упражнения, но мне это нужно, чтобы очистить голову.

Ренцо выходит за мной. Я ожидаю, что он возьмет удочку и отправится к ручью, но удивляет меня, присоединяясь ко мне.

— Тебе нужен партнер для спарринга, или ты предпочитаешь тренироваться одна? — Его хриплый тон намеренно безразличен. Я так делала. Он поставил барьеры, чтобы соответствовать, и вина становится невыносимой.