Джезебел Морган – Когда не горят костры (страница 8)

Ей настолько сильно не хотелось присутствовать на опознании, что едва машина въехала в посёлок, ведьма выскочила из неё и нервно зашагала к полицейскому участку по главной улице. Духота ночи только туманила и путала мысли, подкидывая новые и новые предположения в топку тревоги. Ведьма очень хотела верить, что во всём виноват маньяк, обычный сумасшедший с ножом, человек из плоти и крови, которого можно остановить метким выстрелом или ударом по голове. Но рядом с растерзанным телом не было ни следа мыслей, только густая злоба, ненависть, настолько сильная, что обрела форму, когти и зубы.

Что привело эту тварь сюда, в ленивый и сонный посёлок, где люди удивительно нелюбопытны, пока что-то не покушается на их жизнь? Почему она охотится именно здесь? Как выбирает жертвы? И почему…

Ведьма настолько глубоко погрузилась в раздумья, что едва не налетела на старушку, бабушку пропавшей девочки. Они застыли друг напротив друга, смущённо и неуверенно, желая что-то сказать и не смея этого сделать.

– Она… – старушка подняла заплаканные глаза, – она нашлась?

Ведьма молча покачала головой, остро чувствуя чужое горе, как своё собственное.

– Если вы мне дадите её вещь, – неожиданно выпалила ведьма, – я попробую поискать её. Ну… магией поискать.

Она договорила и похолодела от ужаса, сообразив, что предложила. Магический поиск запретили не просто так, не было чар коварнее и страшнее, чем эти, дарящие сладостную надежду и выпивающие душу. Ведь прежде, чем что-то найдётся, что-то другое должно пропасть. Бывало не раз – и глупая ведьма во время ритуала исчезала, и вместо потерянного возвращалась одна личина. Потому не ведьмы творили ритуалы для поиска детей, а егеря прочёсывали лес.

Но предложение прозвучало, и лицо старухи озарила призрачная зыбкая надежда.

– А вы правда можете?..

«Отказать сейчас – разбить ей сердце, – горько обдумывала ведьма, проклиная свой длинный язык и мягкое сердце. – Я всегда успею сказать, что ничего не вышло».

– Могу.

В доме было темно, тихо и тревожно, словно посреди комнаты уже стоял открытый гроб. Старуха медленно прошлась по дому, зажигая свет, но ведьма не последовала за ней, осталась на веранде. Ей казалось, что если она зайдёт внутрь, произойдёт что-то страшное и необратимое. Стоит ей увидеть простенький деревенский быт, свидетельства семейной теплоты, детской радости, тихого летнего счастья, и она не сможет соврать про поиск.

И в глупой жертве потеряет себя.

– Проходите, – прошелестела старушка, провела гостью в тесную уютную кухню, где тихо бормотало радио и за цветастыми занавесками на подоконнике в низких горшочках зеленели ростки душистых трав. На углу стола стояла маленькая кружка, эмалевая, с голубыми цветочками. От неё ещё пахло ягодным компотом.

– Она ведь сбежала, когда родители приехали? – ведьма припомнила жалобы матери в участке. – Так не хотела возвращаться, что даже компот не допила?

Бабушка молча кивнула, тяжело опустилась на табуретку напротив. В обессиленно опустившихся плечах читалось смирение и такое глубокое горе, что ведьма подумала, может, и врать-то не придётся и искать не придётся тоже. Может, старухе нужно просто выговориться, рассказать, какой чудесной девочкой была внучка, что любила, как смеялась, как хитро щурила глаза и озорничала. Ведьма не помнила примет девочки, переданных егерям, но увидела её образ, словно всю жизнь прожила по соседству – острые коленки, содранные локти, светлая чёлка над тёмными, почти чёрными глазами, по-кроличьи крупные передние зубы.

«Ася, – похолодев, поняла ведьма, – ее зовут Ася».

Поиск уже начался, хотела она того или нет.

– Вы сказали, что ей лучше не возвращаться, – медленно, запинаясь от неловкости, спросила ведьма. Ох, плохое начало разговора! Сейчас старушка расплачется, и как ее утешать?

Но бабушка только вздохнула и тихо заговорила, глядя в пол, словно и не было никакой ведьмы рядом, а исповедь предназначалась вовсе не ей, и не незримому священнику в церквушке, и не Господу Богу, слепому и безучастному, а полу, старому рассохшемуся полу, прикрытому цветастым половичком.

Ведьма слушала, беспомощно ощущая, как разгорается в груди алое пламя гнева, как леденеют руки, словно в ладони ей вложили шар из нетающего льда, как в ушах нарастает ровный гул разворачивающейся магии.

Чужая откровенность парализует вернее самых страшных травм, самых тёмных заклятий, самых жутких тайн.

Только и остаётся, что слушать да складывать головоломку, как обыденный бытовой ужас, маленький и незаметный, породил ужас, убивающий людей.

Ветки под ногами разъехались, и Младший едва не сорвался вниз, в незаметный в ночной черноте овраг. Старший едва успел придержать его за шиворот, посветил фонариком вниз. Вздутые, вырвавшиеся из песчаных склонов корни походили на щупальца чудовищ, неподвижно замерших в ожидании жертвы. Песок, сухие листья и мелкий сор с тихим шелестом стекали на дно оврага, и в этом звуке егерям чудился тихое язвительное хехеканье.

Мужчины простояли в тишине ещё пару минут, когда все звуки стихли, и не стало слышно ни сонного скрипа леса, ни потрескивания рации, ни отзвуков не такого уж и далёкого шоссе. Мир затих, словно поставленный на паузу. Наконец Старший пошёл вперёд. Опытного егеря почти невозможно услышать, но в неестественной тишине даже лёгкий шорох казался оглушительным.

Младший ещё пытался шагать осторожнее, дышать тише, пока не понял, что это всё не имеет значения. Тварь, кем бы она ни была, знает, что они здесь. И не боится.

Размеренный шорох шагов давил на уши и заглушал мысли, только и оставалось, что прислушиваться к каждому звуку, к каждому треску веток под подошвой, как к единственному доказательству твоего существования. Это отупляло и усыпляло, и потому Младший не сразу заметил, что напарник остановился и встревоженно вертит головой.

К шороху их шагов примешивалось ещё что-то – чужое, постороннее, как тяжёлое и хриплое дыхание в спину в пустом доме.

Егерь замер, так и не опустив ногу, затаил дыхание, но слышал только собственный пульс.

Тишина.

Старший поднял ладонь, особым образом сложил пальцы. Шутки кончились. Дальше – молча, один в один повторяя действия друг друга, замирая одновременно, как отражения, и пускаясь вперёд – быстрее и синхроннее отражений.

Снова странные неестественные шорохи примешивались к их шагам, снова все звуки замирали вместе с ними. Тени сгустились до чернильной черноты, обрели объём и плоть. Младший нервно облизывал губы, стараясь не оглядываться судорожно, вырывая пляшущим пятном света из плена темноты силуэты кустов и абрисы деревьев, в дрожащем свете фонаря больше похожие на монстра, чем сам монстр.

Он не сомневался – теперь охота идёт на них, и всё крепче сжимал вспотевшими ладонями ружьё. Он знал – без боя не сдастся.

Наконец Старший подал знак расслабиться. Кажется, никого здесь не было, кроме самих егерей, их усталости и монстров, порождённых измученным разумом. Младший шумно выдохнул, размял шею, улыбнулся довольно, словно охота уже кончилась, девчонка нашлась, а премию перечислили. Осталось только вернуться в посёлок. Осталось только…

Не успел он неуклюже пошутить про их странную и жуткую охоту, как что-то прыгнуло к ним из темноты, чёрное, тяжёлое, невообразимое, воплощённый кошмар из предрассветного сна. Оно приземлилось между егерями, мотнуло лобастой головой, из распахнутой пасти донеслось густое ворчание. Младший оцепенел, словно в землю врос, пальцы на спусковом крючке застыли. Глупая шутка так и осталась клокотать в горле, не давая вдохнуть.

Тварь разделила напарников вернее самой высокой стены, самой глубокой реки. По ту сторона кошмара застыл Старший, побелевший, как призрак, как мел. Он тоже не вскинул ружьё, не прицелился в тварь, хоть она и была близко, на расстоянии вытянутой руки – только протяни ладонь и схватишь за холку.

Но как бы близко она ни была, как бы ни рычала, мотая крупной, тяжёлой головой, Старший не мог её рассмотреть. Ни контура тела, ни шерсти, ни клыков в распахнутой пасти. Словно огромный костяк растворялся в окружающей темноте, переходил в завихрения дыма и тьмы, не имея ни плоти, ни веса. Стреляй, не стреляй, всё равно пуля насквозь пройдёт.

Тварь словно услышала его мысли, медленно повернула к нему башку. Свет фонаря поблек, заблудился в черноте кошмара, только на мгновение выхватив очертания вытянутой морды, лишь отдалённо похожей на волчью.

У твари не было глаз.

Узкая пасть, тяжёлый череп, мощная шея. Тусклая чернота призрачной плоти. Оно не могло видеть, просто нечем ему было видеть, но оно смотрело, и от его взгляда терновые колючки из зеленоватого льда подбирались к сердцу.

«Если выстрелю – попаду в Младшего», – с ужасом успел понять Старший, пытаясь совладать со страхом, но непослушные, словно онемевшие руки всё равно медленно поднимали ружьё. Опасность! – кричал инстинкт. Опасность! – вторило натренированное тело. Бей или беги, бей или беги, бей или…

– Ложись! – хрипло каркнул Старший за миг до того, как судорожно дернулись пальцы на спусковом крючке.

Он успел. Выстрел прошил тварь насквозь, взрыхлил палые листья, выбил фонтанчик пыли и комьев из земли, но Младшего не задел. Тварь коротко рявкнула и длинным прыжком бросилась прочь. Словно явилась только себя показать.