Джезебел Морган – Когда не горят костры (страница 30)

В центре зала тёмный неподвижный воздух прорезал столб зыбкого белого света. Омела потянулась к нему, но так и не осмелилась коснуться. Остальные этажи кольцевыми галереями поднимались выше и выше, к стеклянному куполу башни, который с первого этажа казался то ли солнцем сквозь толщу воды, то ли клочком неба со дна колодца.

Стальная винтовая лестница закручивалась вокруг столба света. Омела нерешительно положила ладонь на поручень, готовая, что тот рассыплется цифровой пылью от её прикосновения, но кожу обожгло холодом, словно она коснулась не металла, а древнего синеватого льда.

– Я надеялась на лифт, – пробормотала Омела под нос и начала подниматься, выверяя каждый шаг.

Цепляться за поручень было нестерпимо холодно, не цепляться – нестерпимо страшно, и Омела предпочла отморозить пальцы, чем свалиться вниз. Ступени едва слышно гудели под её шагами, словно спешили доложить о её вторжении в святая святых богов.

Первые несколько этажей дались легко: иногда в глубине Омела замечала размытые силуэты людей, но они не смотрели в её сторону, продолжали заниматься своими делами. Сперва ей показалось, что это простые рабочие, такие же, как и те, что поддерживают работоспособность виртуальной сферы по всему городу. Она часто следила за ними, как в детстве следила за муравьями – скорее от скуки, чем от жажды познания. Потом муравьи исчезли, и ей пришлось искать другой объект для утоления любопытства.

В полумраке мигали многочисленные лампочки громоздких сложных конструкций, между ними толстыми змеями тянулись кабели. Светло-зелёным и голубым мерцали экраны. Омела прищурилась, но так и не смогла разглядеть, что же за строки данных бегут по ним. «Я могла бы выгодно продать эту информацию», – равнодушно подумала она и пошла дальше. Каждая следующая ступень давалась всё тяжелее и тяжелее, начинала болеть голова и слезиться глаза. Чтобы отвлечься от накатившей усталости, Омела снова начала разглядывать этажи.

Десятый или одиннадцатый оказался ярко освещён и разделён матовыми перегородками на несколько секторов. Омела сжалась, вцепившись в поручень, окаменев от ужаса, что её могут заметить, но всем здесь было не до неё. Гулкие голоса эхом прокатывались между стен, воздух мерцал от голограмм и проекций. Прищурившись, Омела заметила полупрозрачные силуэты людей среди многочисленных стендов и компьютерных панелей. Они что-то обсуждали, вводили данные, следили за опытами в герметичных капсулах – вот только не были настоящими.

От удивления Омела едва не споткнулась, забыв как дышать. Это уже не похоже на поддержку виртуальной сферы! Что за лаборатория под рукою асов и не за этим ли секретом отправила её Хель?! Омела решила уже сойти с лестницы, когда столкнулась взглядом с одной из прозрачных фигур.

«Он же в виртуальном мире! – мелькнула паническая мысль. – Как он может меня видеть?!»

Не дожидаясь, когда ее попытаются схватить, Омела изо всех сил бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньки. Дыхание быстро сбилось, и в груди закололо, а носом пошла кровь. Через пару этажей девушка осмелилась обернуться, обеими руками вцепившись в поручень и уже не ощущая его холода. Её никто не преследовал, но нижние ступени затягивала искрящаяся дымка, похожая на голограмму. Она медленно ползла наверх, отрезая путь назад, и Омела выругалась сквозь зубы, проклиная неуместное любопытство.

«Ты тут не за этим! Вспомни о брате! Его ты уже подвела. Так не подведи хотя бы себя!»

Отвесив себе моральную оплеуху, Омела поползла дальше, медленно, с трудом переставляя налившиеся каменной тяжестью ноги. Наверх она старалась не смотреть, чтобы не впасть в отчаяние от высоты, на которую еще нужно подняться. Сколько ступеней она уже прошла? Сколько ещё осталось? Не думать об этом, не думать.

Омела зажмурилась на секунду, воскрешая в памяти лицо брата.

«Скоро я увижу Ясеня. Скоро он скажет, винит ли он меня, сможет ли простить…»

Она старалась не думать, что будет делать, если он не сможет.

Тщательно растравляемая рана в душе снова разнылась, а память предательски подкидывала картины из прошлого, весёлого и безоблачного. Единственные дети в семье, они всегда жили в темнице предрассудков, правил и обычаев, но тогда они казались надёжными и родными стенами, которые защищают от враждебного мира, а не держат взаперти. Суровая хватка на шее казалась лаской, а не удушьем, жестокость старейшины – отеческой заботой. И всё же – Омела вспоминала детство с тоской и любовью: как счастливы, как безмятежны они были в своей слепоте, не зная иных законов и иного мира!

Как бы она хотела вернуть хотя бы часть прошлого, как исходила воем и горечью от осознания – что нет, ничего уже не вернётся.

Омела смахнула мелкие слезинки, перевела сбившееся дыхание. Она запрещала себе плакать по брату, потому что понимала – плачет она по себе, по своему одиночеству и утраченной юности.

Ступеньки тихо звенели под шагами, словно сделались из тончайшего острого льда. За очередным кругом лестницы мерцающая голографическая дымка догнала Омелу и накрыла с головой, словно облако пыли. Тысячи крошечных иголок впились в кожу, не столько больно, сколько щекотно, очертания предметов размылись и раздвоились. Глаза защипало, но Омела так и не осмелилась оторвать хотя бы одну ладонь от поручня, чтобы протереть их.

– Я не могу тебе приказать и потому прошу – остановись.

Она возникла словно из ниоткуда – статная женщина с гладким молодым лицом и тяжёлыми косами, белыми как лунь. Шерстяное старомодное платье было оторочено рыжим лисьим мехом, а на поясе, расшитом чеканными бляхами и резными бусинами, висела связка ключей – тонких, полупрозрачных, свитых не из металла – из энергетических потоков.

Омела сдавленно вскрикнула и отшатнулась, чудом удержав равновесие. Старейшина не зря вбивал описания старых богов в её голову, и теперь Омела сразу узнала её.

Фригг.

Её голос звучал со всех сторон, сжимал и подавлял.

– Заклинаю последним дыханием мира и первым его ростком – возвращайся, пока не поздно.

Омела сжала губы, упрямо мотнула головой:

– Моё «поздно» уже случилось.

Дерзить верховной богине было упоительно страшно и сладко. «Пусть обвинит меня, – исступлённо думала Омела, – пусть станет мне судьёй и палачом, раз даже старейшина не смог или не захотел». Но Фригг лишь грустно вздохнула.

– Бедное дитя, знаешь ли ты, зачем ты на самом деле здесь? Знаешь ли ты, какая паутина ткалась, чтобы ты пришла к Иггдрасилю и поднялась к Сердцу Асгарда? Ты всего лишь оружие, дротик, вытесанный ядовитой любовью, заточенный болью и отправленный в полёт виной. Знаешь ли ты, чья рука тебя метнула?

Зажмуриться. Заткнуть уши. Гарм предупреждал, что асы хитры, раз не могут навредить – постараются обмануть. Омела зло облизнула губы. Она поднялась уже слишком высоко и увидела слишком много, чтобы поверить, что ей позволят отступиться и уйти живой.

– Я знаю достаточно – что выполняю условия сделки с Хель! А остальное не твоё дело!

– Выслушай меня, – продолжала Фригг, и мягкий голос, тёплый, как молоко, накатывал со всех сторон. – Ибо ты оружие, созданное, чтобы убить будущее, чтобы убить надежду. Ты видишь сама – мир умирает, истлевает, и нет той силы, что смогла бы вновь наполнить пересохший источник. Асы построили новый Асгард, укрытие для всех людей, их спасение и надежду – но Хель отравила его своим дыханием, обратила в отчаяние и ужас. Твои глаза не видят виртуальную сферу, но поверь мне – с каждым днём она всё больше сфера мёртвых, а не сфера живых.

– Потому что вы обманом поработили нас! – выплюнула Омела, пытаясь хоть как-то отгородиться от ядовитых речей Фригг. То, что она говорит, не может быть правдой! Но почему же так хочется ей верить? – Глупые, алчные, жестокие боги, которым не хватало слуг и игрушек, – вот вы кто, а не спасители и радетели!

– Что бог без своего народа? Мы позвали вас за собой, в цифровой мир, в виртуальное бессмертие. Когда Хель извратила его, отравила его, байт за байтом обращая Асгард в Хельхейм, мы нашли другой путь, другое спасение. Новая плоть для цифрового разума, неподвластная смерти. То, что может воскресить мир. Идеальные асы и идеальные люди, равные, достойные.

– Что за чушь, – устало выдохнула Омела, щурясь и отворачиваясь, словно так можно было отгородиться от чужих слов, выжигающих её разум. На блоке межэтажного перекрытия ей попалась на глаза табличка, техническая, наверное: несколько цифр, штрихкод и всего два слова.

«Проект “Бальдр”.

Вот что – вернее кого – жаждет Хель.

Омела вскинулась, встретилась взглядом с Фригг. От сияния, исходящего от асиньи, глаза защипало.

– Мой сын облечен в плоть и отрезан от виртуальной сферы – как и Локи. Но Бальдр – наша надежда, наше спасение, шанс, что любой человек, живой или мёртвый, сможет вернуться во плоти. И вот ты пришла – единственная, кто может войти к нему и убить его – как убила собственного брата. Я не могу тебе приказать, – голос Фригг сорвался, став похож на человеческий, а по неподвижному лицу скользнула тень муки, – и потому молю: пощади его. Пощади нашу весну.

– Ложь! – Боль вскипела и рвалась наружу слезами – крупными, злыми, жгучими. – Я не убийца, не убийца, я не убивала Ясеня! Ложь!

Ярость подстегнула и погнала наверх, сквозь голографическую дымку. Откуда ей знать, древней паучихе, что на самом деле случилось с Ясенем! Только Хель знает всё о мертвецах, а значит, слова асиньи враньё – враньё от первого и до последнего слова! Прав был Гарм – асы не могут навредить ей, свободной, неподвластной их виртуальным сетям, а потому только лгут, лгут и лгут, пытаясь сломать и остановить её!