Джезебел Морган – Иди через темный лес. Вслед за змеями (страница 95)

И где теперь Андар?

Паника снова накрыла волной, и только неприятный влажный холодок на груди пробился сквозь ее темноту.

Марья опустила глаза и увидела, как над кристаллом по рубахе расползается кровавое пятно.

Не осталось времени сомневаться и выбирать. Финист прыгнул еще до того, как оформилась мысль, и ужас сдавил сердце – куда ты, зачем ты, только вдвоем умрете! Но он успел – поймал запястье Соколицы, сжал его – в острых птичьих когтях.

Он и сам не верил глазам, да и как им верить, если кожу ее он и чувствовал кожей? Но падение стало медленнее и ровнее, превращаясь пусть не в полет, но в планирование. Несколько тяжелых суматошных взмахов невидимых крыльев – и они упали на кусок скалы, зависший в нигде. В последний момент Финист успел извернуться и оказаться снизу, удар о камни выбил воздух из груди, а в голове рассыпались искры. Белые-белые искры, которые не сразу сложились в удивленное лицо Соколицы. Вокруг бушевал и выл ветер из бездны, и над их головами раскачивалась мерцающая нить оборванного моста.

Сердце колотилось в горле, и Финисту не сразу удалось вдохнуть. Соколица скатилась с него, не отводя от него недоверчивого взгляда. Ее прохладные руки осторожно ощупали его затылок, и боль послушно отступила, словно была ненастоящей.

– Цел?

– Как видишь.

Улыбка далась тяжело, а глаза уже застила тьма запоздалого ужаса и гнева. На что он надеялся?! Зачем бросился за ней, ведь хотел только – выжить? Ответ кололся в груди, но Финист не собирался его замечать: лабиринт и так уже успел протащить его носом по всем ошибкам.

Куда большей болью отзывались крылья – невидимые, несуществующие крылья, раскрывшиеся всего на миг и снова исчезнувшие. Финист давно привык жить с пустотой вместо птичьей ипостаси, и теперь надежда тлела и обжигала нутро, но еще больше жгло понимание – это все морок, ложь, и не более того.

Только отчего же так болят плечи?

Хоть снова в бездну прыгай ради одного мига, когда крылья разверзнутся за спиной, ловя потоки воздуха.

– Спасибо.

Финист медленно сел и сгорбился, уставился на руки. Может, ему все показалось?

– Ты знаешь, – медленно заговорил он, даже не обернувшись к ней, – у меня давно уже не осталось крыльев – пришлось расплатиться ими за возвращение в мир живых. Так что не благодари меня – я не пытался тебя спасти. Если падать – то вместе. Без тебя, знаешь ли, у меня вообще нет шансов договориться со Змеей. – Он усмехнулся и обернулся к Соколице. Ее лицо светилось, и не разобрать было, хмурится она или улыбается. – Вряд ли она питает ко мне добрые чувства. Я пытался ее убить. Ну, или тебя – с какой стороны посмотреть.

Соколица фыркнула и уселась рядом, свесила ноги с края обрыва.

– Вся твоя авантюра в Нави была попыткой меня убить. Этим ты удивить пытаешься?

Финист свесил ноги рядом с ней, и порыв ледяного ветра тут же обвил их змеями.

– Ты почти превратилась… твое тело почти превратилось в хищную нечисть. Змея даже кормила тебя: нашла укромное место, подобрала жертв… Ты пожирала их заживо, и я привел Марью, чтоб она увидела это. Увидела – и прекратила грезить о том, что тебя еще можно спасти, – он говорил, и маска паяца медленно сползала, обнажая его истинное лицо. Он сам не знал, что под ней, и боялся узнать, что уже ничего, что все, что от него осталось, – навья без лица, с одним только голодом и тоской, но не по крови и теплу, а по небу и свободе. – Я хотел, чтоб она сама убила тебя. Это сломало бы ее, изменило, и тогда – может быть – мы стали бы свободны друг от друга.

Он сглотнул и с наигранной веселостью продолжил:

– Но можешь не переживать. Твоя маленькая глупенькая сестрица удивительно упряма – вся в тебя! Она отказалась. И тогда удар нанес я. Вот за это Змея меня сюда и отправила.

Он обернулся к Соколице, уставился выжидательно, и сердце началось быстрее биться в азарте – ну, что она теперь сделает? Разозлится? Ударит? Проклянет? Откажется выводить его в центр лабиринта и решит остаться здесь навсегда – с ним и со своей ненавистью?

Но она только вздохнула тяжело. Она тоже устала носить свои маски.

И тоже боялась, что под ними уже ничего нет.

– Надо было самой ей все сказать и объяснить.

Соколица несколько раз сжала кулаки, тихо сказала, глядя в сторону:

– Больше всего мне интересно, Василиса сама не знала, что не смогла нейтрализовать яд, или из вредности не сказала?

– Когда речь идет о солнечной суке, от нее можно ждать чего угодно, – фыркнул Финист. Старая, давно утратившая вкус вражда была настолько привычна, что ругательства сами сыпались с языка, но за грязными словами не было чувств.

– Ты удивительно добр к ней, – иронично улыбнулась Соколица, коротко на него оглянувшись. – У меня для нее оскорбления и страшнее припасены. Но интересно, как честила она тебя? Что вы не поделили?

Финист поморщился и неохотно ответил:

– Я попытался использовать ее, но в итоге сам превратился в ее куклу и не сразу смог вырваться. И немного беспорядка учинил в ее драгоценном тереме. Сама понимаешь, какие теплые чувства нас с ней связывали.

Ветер взвыл особенно яростно, ударил холодом в лица. Впереди из бездны медленно поднимались островки, и новые ниточки мостов протягивались меж ними. Финист поднялся и подал руку Соколице, на тонком запястье мелькнули темные пятна, больше похожие на мелкие ранки или язвы. Но это были птицы. Черные силуэты птиц, почти исчезнувшие с ее кожи.

Последний мост развернулся, как спираль папоротника, опустился перед ними стеклянной аркой – зыбкой, хрупкой и ненадежной. У ступеней к мосту застыл алтарный камень – гладкий, черный, как провал в никуда. На его поверхности слабо светилась тонкая надпись, едва различимая, словно призрачным пером выведенная.

– Иди вперед без сомнений и сожалений, – прищурившись, прочитал Финист, его пальцы скользили по буквам и узнавали их. – Иди назад без чаяний и веры. При своем останься один.

– А что ж не «оставь надежду, всяк сюда входящий»?

Соколица поморщилась и подошла ближе, тоже коснулась камня, но тут же отдернула руку. Финист знал почему – алтарь был теплым и влажным, как от свежей крови. Он прижал ладонь к камню, закрыл глаза, пересилил отвращение – и коснулся той части памяти, которую давно уже зарекся трогать. Памяти о временах, когда еще был живым.

Ничего не произошло. Камень едва заметно пульсировал под рукой, и Финисту чудилось в этом нетерпение. Он сжал зубы, снова сосредоточился, вспомнил все в мелочах, и стон завибрировал в горле – сдержать его было свыше его сил.

Но снова ничего не изменилось. Финист отшатнулся от камня на негнущихся ногах, дыша глубоко и быстро, как после долгого изматывающего бега наперегонки с лесом. Ослабевшей рукой он вытер со лба испарину, забывшись, что ладонь испачкана в крови с алтаря.

– Он не принял мою жертву.

– Может, потому что ты ее и не оставил? – Соколица положила ладонь на серебрящиеся буквы, с трудом уняв дрожь. – «Мысль изреченная есть ложь». Так не стоит ли все сожаления и сделать ложью?

Они обменялись одинаково мрачными взглядами. Ни один не хотел говорить при другом, делиться самой потаенной болью, самым постыдным увечьем. Но и оставаться не хотели – пусть и при своем.

Соколица судорожно вздохнула и зажмурилась. Губы дернулись в болезненной гримасе.

– Если я о чем и сожалею… о том, что не могу жалеть. Я все делала правильно. Я была правильной. Но не моя вина, что этого недостаточно. – Она снова резко вздохнула. – Мне нечего исправлять. Если я о чем и жалею, то лишь о том, что я такая, какая есть.

Камень разогрелся, дохнул ей в лицо жаром так, что выбившиеся из косы пряди волос зашевелились. И он пропустил ее. Алтарь подернулся маревом, и Соколица, как в забытьи, шагнула сквозь него. Стеклянный мост зазвенел под ее ногами.

Она обернулась к Финисту, но не спросила ни о чем, не поторопила. Если б она хоть слово сказала, он не смог бы перебороть себя. Но она молчала, даже глаза отвела, и Финист шагнул к алтарю – как на казнь. Так не стоит ли опустить на него не ладонь, а голову?

Слова пришлось выдавливать, как гной из раны.

– Была девица, – заговорил он, глядя на пальцы, распластанные по черному камню. – Невеста. Как звали – не помню. Когда Навь только коснулась нашего края, ломая и пожирая его, когда лес стал еще не весь мир, а его граница, я охотился – и попал в ловушку. По самонадеянности – думал, в любом лесу не заплутаю, думал, нет меня сильнее, пока небо над головой вижу. Но я ошибся. Ветви скрыли небо, корни оплели ноги, паутина запеленала так, что крыльев не расправить. Их я боялся лишиться больше всего. И я предложил сделку лесу – самую первую сделку, и она дала Нави силу быстрее нас поглотить. Я отдал ей имя невесты. Она обещала ничего не жалеть ради меня, и я решил, что и жизни она ради моих крыльев не пожалеет.

Камень под ладонью оставался едва теплым. Финист перевел дыхание.

– Я не жалею, что заключил сделку, не жалею, что накормил Навь – она все равно бы нас пожрала всех, рано или поздно, обратила б в своих тварей. Не жалею, что потом всеми правдами и неправдами искал путь в мир живых, не жалею, что отдал глаза лесу и стал его тварью. Жалею, что тогда, в самый первый раз, я отдал ее имя. Я хотел бы помнить ее. Помнить, что она действительно была.