Джезебел Морган – Иди через темный лес. Вслед за змеями (страница 41)
– Девочка-беда, – тихонько рассмеялась я, подойдя к Марье. Поправила венок в волосах: – Как так умудрилась?
– Я котенка спасла! – и с радостным писком она повисла у меня на шее, едва не свалив.
– Героиня! – прохрипела я, аккуратно высвобождаясь из объятий. – Защитница сирых и убогих…
– Иди умываться, – немного резковато оборвала наше перешучивание мать и подтолкнула сестру к ванной. – Тебя подарки заждались.
Когда Марья вприпрыжку ускакала в ванную, я повернулась к отцу:
– Дай угадаю: спасенный котенок будет жить с нами?
Отец только с виноватой улыбкой развел одной рукой, другой прижимая к себе сверток из пиджака:
– Твоя прозорливость не имеет равных. Надеюсь, вы не лишите усатую-полосатую Марью-Марусю права на крышу и еду?
Мама всплеснула руками, но промолчала: она давно смирилась с тем, что отец во всем потакал нашим капризам и интересам. Разве не в этом и заключается любовь и поддержка: принимать и не осуждать интересы близких, даже если не понимаешь их?
Сверток на руках отца закопошился, из складок ткани высунулась остренькая синеглазая мордочка и требовательно мяукнула.
– На одного маленького тирана стало больше, – хмыкнула я и поспешила скрыться в комнате, пока на меня не повесили заботы о котенке. Нет, я, безусловно, люблю животных, но только когда их хозяин не я.
Застолье шло своим чередом, спокойно и размеренно, только Марья пару раз срывалась проверить свое хвостатое чудо. Когда сестра убежала искать котеночка в очередной раз («я только проверю, не проголодалась ли она!»), я задумчиво пересчитала свечки на торте и, переведя взгляд в потолок, ни к кому не обращаясь, произнесла:
– По-моему, на торте десять свечек лишние. Четыре как-то больше соответствуют ее поведению.
– Ты в ее возрасте была такой же, – мягко усмехнулся отец, подбирая хлебом подливку.
– Разве? – Я демонстративно фыркнула. – Значит, после поступления в институт я сильно поумнела!
Мать поспешила уткнуться в бокал с вином, но я все равно заметила ее усмешку.
Когда пришло время разрезать торт, я занервничала. Мне почему-то пришло в голову, что Марья совсем не обрадуется моему подарку. Улыбнется, конечно, поблагодарит, но останется разочарована. Я же знаю, только от двух людей подарка она ждет с замиранием сердца, зная, что это будут самые правильные, самые нужные и самые волшебные вещи. И когда ты один из этих людей, чудотворец в чужих глазах, не оправдать ожидания становится особенно страшно, до липкого пота и похолодевших пальцев.
Я вручала свой подарок последней. Первым успел отец: он сурово нахмурил брови и напомнил, что котенок – это не игрушка и раз Марья так возжелала завести себе зубастую тезку, то пусть сама за ней и ухаживает. Сестра серьезно кивнула и с ехидцей поинтересовалась у отца, не за дуру ли он ее держит, раз такие прописные истины повторяет.
Мать вручила пару книг – из тех, что так просто в магазине не найдешь. Наверное, ей отец тихонько шепнул о желаниях мелкой – мамина способность феерически не угадывать с подарками была уже притчей во языцех.
Наступила моя очередь. Я выдохнула, как перед прыжком в воду, и решительно потребовала, не позволив голосу задрожать:
– Закрой глаза и дай руки!
Марья тут же зажмурилась и протянула мне раскрытые ладошки. Я только головой покачала и аккуратно опустила на ее руки ловец снов, едва задев ладони. В электрическом свете сухие бусины особенно сильно напоминали кровь, а соколиные перья покачивались, как на едва ощутимом ветру.
– Ух ты! – завопила Марья, разглядывая ловец со всех сторон. – Офигенно! Ни у кого такого нет!
В глазах немного помутилось, силуэты матери и отца начали расплываться, а звуки становились тише и отступали на второй план. Я вцепилась в край стола заледеневшими руками, до боли сжала пальцы, чтобы не лишиться чувств.
Я коснулась Марьи, но не ощутила прикосновения, словно она была призраком.
Сквозь пестрые, праздничные цвета семейного застолья вспышками проступали другие: тяжелые, холодные, мрачные, напоминающие о безысходной тоске глубокой осени и одиноком запустении покинутого дома.
Рябина, сухие ягоды и тонкие веточки. Они действительно защищают от лжи, и яркий, завлекательный обман вокруг них растворяется, сгорает и обнажает отвратительную реальность.
Так мигает лампочка: мгновение света сменяется мгновением тьмы, и ты не знаешь, в какой момент видишь правду. Вернее, ты можешь сам выбрать то, что будешь считать правдой: яркий и светлый мираж или выстуженную реальность.
Я зажмурилась, безжалостно уничтожая светлый образ идеальной семьи. Отец мертв. Мать спилась. А Марья…
Марья…
Я не могла вспомнить, что с ней стало. Я сидела одна в темном, холодном зале, где ничего не напоминало о жизнерадостном празднике, который отмечала дружная и очень счастливая семья где-то в другой реальности. Блеклые, потертые обои кое-где уже отошли от стен, пыль толстым слоем легла на пол и подоконник. Оконное стекло покрывали крупные капли дождя, в некоторых отражались блики от фар проезжающих машин.
Я лежала на диване, сжавшись в комочек и пытаясь согреться. В тишине покинутой квартиры мое прерывистое дыхание звучало отвратительно громко.
Я не могла вспомнить, как выглядит моя сестра. Я пыталась воскресить в памяти картины миража, но перед глазами всплывали посторонние мелочи: то мордочка котенка, то спокойная, благодушная улыбка отца, то пристальный, ясный взгляд матери. Я вцепилась зубами в запястье, чтобы не разрыдаться от несправедливости. Я хотела себе ту жизнь, которой была так жестоко лишена.
Но мало ли чего я хотела.
Мираж разлетелся на множество осколков, и в руках у меня остался только один, который я еще могла спасти.
Марья.
Но почему я не помню, куда она исчезла?
Что я помню о своей сестре? Взгляд исподлобья, поджатые губы, рубленые, резкие фразы.
– Слушай, – сказала она, даже не поворачиваясь в мою сторону. – Отстань от меня, а? Роди себе ребенка и его воспитывай, а я сама разберусь, что читать и что смотреть.
Я тогда только вздохнула и попыталась в который раз объяснить: пусть делает что хочет, но после того, как подготовится к экзаменам. Но Марья только расфыркалась, как кошка, обрызганная из пульверизатора.
– Тебе просто хочется читать нотации, чтобы почувствовать власть хоть над кем-то. Мать тебя не слушает, перед остальными ты унижаешься сама, вот и отыгрываешься на мне.
Я задохнулась от возмущения, подбирая слова для очередной воспитательной отповеди, а Марья, пользуясь моментом, припечатала:
– Так всегда поступают ничтожества, и ты это сама понимаешь. Только смелости признаться себе не хватает!
– Слушай, – злым, свистящим шепотом ответила я, еле сдерживаясь, чтобы не опуститься до вульгарного рукоприкладства, – ты же помнишь, что я одна здесь зарабатываю! Я могу просто перестать тебя кормить!
– Старая угроза. – Марья все-таки обернулась и одарила меня насмешливым и глумливым взглядом. – Ты так часто это повторяешь, что уже не страшно. Придумай что-то новое!
Упрямства и хамства Марье хватало, чтобы переспорить кого угодно. Она даже с учителями не считалась и прямо в глаза им заявляла, если считала, что они не правы, а потом смеялась, когда те в бессильной злобе занижали ей оценки.
А выслушивать их истеричные претензии и краснеть приходилось мне.
– Трудная семья, – оправдывалась я, опустив взгляд, пряча след выматывающих бессонных ночей. – Сами понимаете, отец совсем недавно погиб, а Марья так сильно переживает его смерть! Я почти все время в университете, просто не успеваю с ней говорить. Вот она и прячется в книги. Вы понимаете, это всего лишь ее психологическая защита от горя!
Конечно, какое-то время ее жалели. Ровно до следующего хамства.
И все повторялось сначала.
– Неужели ты не понимаешь, – отчаянно пыталась я достучаться до ее разума, – что с обществом нужно нормально взаимодействовать? Да, где-то быть вежливой, наступив себе на горло, да, где-то придержать язык и промолчать, как бы ни хотелось высказаться! Может, хватит бодаться со всеми? Ты же только хуже себе делаешь!
Марья молчала, лениво переворачивая страницы очередной современной и кровавой сказки, в которую она погружалась с головой. Я еще пару минут постояла у нее за спиной, надеясь, что она снизойдет до ответа, но так и не дождалась. Вздохнув, поплелась на кухню: ужин сам себя не приготовит.
Уже в дверях меня догнал звонкий и злой голос Марьи, едва подрагивающий от напряжения:
– Уж лучше я буду нелюбимым изгоем, чем стану лебезить ради подачек!
Я вздрогнула всем телом. Будь у меня в руках чашка – непременно выпустила бы и разбила.
Однажды я сама так огрызнулась в очередном споре с отцом, а Марья, вечно крутящаяся поблизости Марья запомнила и вот сейчас швырнула мне в спину напоминание о том, что я сама забыла свои принципы и убеждения.
Я тихонько вздохнула, но отвечать не стала. Когда-нибудь она поймет, что такая принципиальность простительна, когда тебе ни о ком, кроме себя, заботиться не надо. А как только ты взваливаешь на себя сизифов камень ответственности за другого человека, будь добр, запомни: сначала благополучие подопечного, и только потом – принципы.
Марья обязательно поняла бы меня. И простила.
Марь…
Светлые глаза, вечно растрепанные волосы, упрямо сжатые губы.
Я раздраженно хлопнула входной дверью, словно отрезая от себя все проблемы длинного, выматывающего дня. Сейчас я была дома, в своей крепости. Можно прислониться спиной к стене и, прикрыв глаза, медленно сползти на пол, переводя дыхание. Можно забраться с чаем и книгой в кресло, и ее страницы станут моим щитом от дамоклова меча грядущего дня.