Джейн Шемилт – Дочь (страница 31)
Щеки учительницы порозовели.
Я поблагодарила ее и директрису и ушла. Значит, Наоми собиралась бросить школу. Но не сейчас, а летом. И собиралась вернуться. Боюсь, что с ее исчезновением это не связано.
Приехав за мной, Майкл удивился. Я стояла на кухне в полной готовности. На плече сумка, в руке папка с листовками.
– Поехали? – спросил он.
Я кивнула, и мы вышли. Я не заметила в нем никакого смущения, когда он открывал дверцу машины и впускал меня внутрь. Как будто никакого поцелуя не было. Я рассказала ему о встрече с Салли Эндрюс.
– Узнав о своей беременности, Наоми начала готовиться к родам. В любом случае базовый экзамен пришлось бы пропустить. Она интересовалась, можно ли сдать его позднее.
Он внимательно слушал, кивая.
А я все думала, скользя взглядом по тротуарам, заполненным людьми, среди которых не было Наоми. Глядя на них, живых и невредимых, я понимала, что потеряла свою дочь задолго до ее исчезновения и даже понятия не имела, что она собой представляет.
Глава 21
Тринадцать месяцев спустя
Звонкие голоса парят над серыми камнями стен, витражами и поросшими лишайником могильными плитами. Славят рождение Иисуса.
А мне, чтобы вызволить Наоми, делали кесарево сечение. И все получилось легко по сравнению с тем, как я мучилась с мальчиками. Ее приняли и сразу сунули мне, мокрую от крови. Когда я прислонила ее к себе, она обожгла мне кожу. И спокойно смотрела, как будто узнавая. Потом ее завернули и передали Тэду. Он стоял с ней, пока меня зашивали. И она так же смотрела на него.
Берти фыркает и поднимает у церковной стены лапу. Мы медленно движемся дальше по дорожке. Я вчера так и не дождалась, когда дети вернутся из паба, очень хотелось спать, но все равно сейчас чувствую себя невыспавшейся. Дорожка ведет к берегу. История нашей деревни уходит в глубь веков. По этой дорожке, возможно, ходили контрабандисты. Старожилы утверждают, что по ночам здесь можно услышать топот сапог, конское ржание, плеск весел и громыхание повозок с бочонками рома. А сегодня утром слышно лишь слабое потрескивание льда под ногами. С живой изгороди с тревожным криком взлетает фазан. Мы с Берти идем дальше, и мелодия Генделя позади стихает.
Мы выходим на пустынный берег. Останавливаемся, любуемся прибоем. Солнечные блики на воде шевелятся, и когда я прикрываю глаза, мне видятся городские огни. Яркие, какими они были в вечер появления Наоми на свет. Психолог посоветовал не бередить воспоминания, оставить их словно завернутыми в тонкую бумагу до тех пор, пока я не почувствую себя достаточно крепкой. Вот сейчас я так себя и чувствую. Город тогда простирался передо мной, подобно красочному живописному холсту. Из окна палаты огни внизу казались загадочными и волшебными. Я знала, что мостовые, где проезжают машины, грязные, но с четвертого этажа родильного дома они казались праздничными и безупречно чистыми. В отдалении Клифтонский подвесной мост через реку Эйвон сиял огнями, похожими на свечи на именинном торте в темной комнате. Ее головка, когда я прикасалась к ней губами, была мягкой и податливой, волосики похожи на влажные перышки. Я сидела у окна на стуле, морщась от боли. Швы только что наложили. Наоми пошевелилась и захныкала. Я осторожно направила ее головку к соску. Кормя грудью, я чувствовала полное с ней единение, словно она по-прежнему находилась внутри. Тэд ушел домой спать. Я представила, как он лежит, повернув лицо в мою сторону, рука на моей подушке. Наверное, мирно посапывает. Помню, как я баюкала ее, прижав к плечу, и улыбалась. И как тепло дочки проникало мне в сердце.
Снова повалил снег. Пора домой. Я осматриваюсь. Берти должен быть сзади, но его нет. Неужели побежал к воде? Но и там я его не вижу. Где же он? А волны такие высокие. Я громко зову его, бегая по берегу, спотыкаясь о гальку. Мой голос относит ветер. Может, он пошел по дорожке домой? Нет, вот он, за лодкой, дрожит. Должно быть, накрыло волной. Я поднимаю его, он встряхивается и виляет хвостом.
– Глупый, глупый пес, – я прикладываю щеку к его шелковистой влажной голове. – Никогда больше так не делай.
Я возвращаюсь в коттедж. Там уже все встали. В камине ярко полыхает огонь. Вытираю Берти насухо полотенцем, вдыхая запахи кофе и хлеба. Сэм в моем фартуке сияет белозубой улыбкой. Кивает на блестящую вафельницу на столе, перевязанную красной лентой с бантом наверху.
– Это вам подарок. Оцените вкус.
На тарелке рядом – хрустящие золотистые вафли. Напряжение, возникшее при встрече, улетучилось. Чувствую, что теперь мы с ним познакомились по-настоящему.
Из гостиной появляется Эд. Худой. Вчера я как-то этого не заметила. Спрашивает, не глядя на меня:
– Когда приедет папа?
– Не знаю. Вчера прислал сообщение. К Рождеству не успевает. Наверное, проблемы с вылетом.
– Я так и знал. Решил продлить отпуск, – он садится. Смотрит, как Сэм замешивает тесто для следующей партии вафель, затем поворачивается ко мне: – Это ведь из-за той женщины?
– Какой женщины? – не понимаю я.
– Ради бога, мама. Не надо передо мной притворяться. Я все знаю.
– Что ты знаешь?
– Насчет Бет, конечно. Они приезжали ко мне перед отъездом в Южную Африку. Я уверен, это она решила остаться. Сафари или что-то в этом роде. – Эд произносит ее имя будничным тоном, как нечто само собой разумеющееся.
Тэд тогда сказал, что сглупил, и это было всего один раз. И я решила ему поверить. Теперь я сижу, стараясь выглядеть спокойной.
– Молодец наш папаша, – Эд усмехается.
– Но, может быть, действительно отменили рейсы, – говорю я.
– Не надо придумывать ему оправдания. – Он пожимает плечами. – Хотя кому до этого дело? Почему это должно нас волновать?
Он не прав. Я не ему придумываю оправдания, а себе. Я действительно подумала, что рейс отменили. Какая глупость. Я оглядываю кухню. Мое сознание ищет, за что бы ухватиться. Мальчики. Майкл. Берти. Мои картины. Коттедж. Мэри и Дэн.
Входит Тео. Целует меня, потом Сэма.
– Меня целовать не смей, – восклицает Эд, прикрываясь обеими руками.
– Не беспокойся, к тебе я прикасаться не собираюсь. – Тео берет вафлю. – Какая прелесть.
– Папа не приедет, – сообщает Эд.
– Что? – переспрашивает Тео с полным ртом.
– Оттягивается в Африке по полной со своей подружкой.
– Подружкой? – Тео перестает жевать. – Какой подружкой? – Он смотрит на меня.
– Маме наплевать, – поясняет Эд. – Да и нам всем тоже.
– Это означает, что каждому достанется больше вафель. – Сэм смеется и выкладывает на тарелку еще две штуки.
Как хорошо, что с нами Сэм. Я полюбила его в эту минуту. Тео видит, что я улыбаюсь, и на его губах тоже возникает слабая улыбка. На пару секунд становится тихо, и в этот момент, как в театральной постановке, на сцене появляется Софи в красновато-оранжевом пуловере. Смотрит в мою сторону, проверяя, как я, затем поздравляет всех с Рождеством.
Сэм идет в гостиную, все остальные следуют за ним. Здесь он становится перед хорошо натопленным камином и открывает бутылку шампанского, одну из тех, что привез с собой. Пробка ударяет в потолок, пена вытекает на его рукав, пока он наполняет наши бокалы. Первый он протягивает мне, улыбаясь своими добрыми карими глазами.
– За смелость.
– За смелость, – отвечаю я, с улыбкой поднимая бокал.
– Да, мама, – говорит Тео, – ты очень смело поступила, собрав нас всех на Рождество.
«Какая тут смелость? – мысленно отвечаю я. – Это вы меня спасаете».
Я отворачиваюсь, смотрю в окно. В саду кто-то, возможно Тео или Софи, разбросал хлебные крошки поверх дальней стены. Теперь птицы, маленькие мечущиеся создания, веселятся там, перелетая с места на место. И я вдруг вспоминаю наш медовый месяц, проведенный в палатке в Серенгети. Мы едим, а вокруг нас птицы. Спускаются на столик, дерутся из-за крошек. Тэд меня обнимает. Мы нужны друг другу все время, каждую секунду. Это и есть счастье. А теперь он опять в Африке, но с другой. Они вместе уже целый год. Видимо, отмечают там юбилей, годовщину. Вот, значит, как он сглупил.
– Мама, закрой глаза и приготовься получить подарок.
Он не переставал с ней встречаться и все лгал и лгал.
– Эд, ты тоже приготовься.
Какая я была глупая и доверчивая! Все как на ладони, но я отказывалась это видеть. Закрыв глаза, я ощущаю слабый аромат лаванды.
– А теперь открой глаза.
Тео и Сэм принесли из машины большой плоский пакет и прислонили его к стене. Тео протягивает мне ножницы, но не убирает руку от пакета.
– Погоди смотреть, я кое-что скажу.
– Говори скорее, мне не терпится.
Аромат лаванды вытесняет запах поленьев в камине и шишек на рождественской елке. Это наверняка фотографии, сделанные Тео в Нью-Йорке. Возможно, он с Сэмом на фоне какой-нибудь достопримечательности.
– Там Наоми, мама, – предупреждает Тео напряженно.
Я срываю обертку.
Качественный, талантливо выполненный монтаж из фотографий Наоми в красивой раме. В центре – большой снимок, где она в костюме Марии, снятая для афиши «Вестсайдской истории». Тогда она, наверное, уже была беременна. Вокруг – множество фотографий разных размеров и формы. Трехлетняя Наоми на спине у Тэда; пятилетняя, с неровной челкой, которую сама себе подрезала; двенадцатилетняя, с хоккейной клюшкой, рядом Никита, обе смеются.