Джейн Блэквуд – Искусство быть Тенью. Предел прочности. (страница 4)

Глава 9. Пустота.

У Итана было множество женщин. Он менял их как перчатки.

Это клише, он это знал. Но, как и многие клише, оно было удобным и безжалостно точным. Для него женщины были функциональными аксессуарами, чья ценность определялась тремя параметрами: внешний лоск, интеллектуальная острота и – что важнее всего – степень покорности.

Его кабинет в «Вектор Кэпитал» был обставлен с тем же безупречным бездушием, что и его личная жизнь. Холодный модернизм, сталь, стекло и ни одного лишнего предмета. Ни одной личной фотографии. Ни одного намека на то, что здесь может биться сердце. Только власть. Только контроль.

До Элис Рид его отношения с женщинами были отлаженным механизмом, ритуалом самоутверждения, повторяющимся с монотонной точностью метронома.

Его никогда не интересовали простые женщины. Его добычей становились те, в ком горел собственный огонь: восходящие звезды оперы, владелицы арт-галерей, дочери олигархов, строящие свои империи. Он выслеживал не жертву, а равного противника – или, по крайней мере, того, кто мог бы им казаться. Его привлекала иллюзия их неуязвимости. Ему нравилось ловить на себе их оценивающий, полный скрытого превосходства взгляд. Это был вызов. А Итан никогда не оставлял вызовов без ответа.

Он изучал их, как отчетность компании перед враждебным поглощением. Выявлял слабости: тайную страсть к запрещенному авангарду, скрытые амбиции, незалеченные раны от прошлых отношений. Он не ухаживал. Он атаковал. Точно и без промаха.

Его ухаживания были шедеврами холодной расчетливости. Он не дарил банальные букеты; он приобретал для своей возлюбленной на аукционе тот самый эскиз, о котором она шепталась с подругой, полагая, что никто не слышит. Он не звал на ужин- он арендовал на вечер зал театра, где ее мать когда-то пела перед тем, как сломать карьеру. Он проникал в их мир не как гость, а как хозяин, способный материализовать их самые сокровенные мечты одним щелчком пальцев.

Секс с ним был таким же безупречным и бездушным, как и все остальное. Это не было проявлением страсти или нежности. Это был акт безоговорочной капитуляции. Он видел в их глазах момент, когда сопротивление сменялось потрясением, а потрясение – животным страхом и непреодолимым влечением. В этот миг он чувствовал не тепло, а леденящий триумф. Он снова доказывал себе простую истину: все можно купить, подчинить, сломать. Любовь – самый податливый из материалов.

Момент, когда женщина из блестящей, независимой соперницы превращалась в покорную, влюбленную и требовательную тень, был для него сигналом к отступлению. Ее попытки заботиться, ее ревность, ее желание «быть ближе» – все это было для него проявлением той самой слабости, той самой потребности, которую он презирал.

Он не ссорился. Не объяснялся. Он просто… исчезал. Переставая быть доступным. Отменяя встречи в последнюю минуту. Отвечая на сообщения сухими, деловыми фразами. Он наблюдал, как они пытаются понять, что пошло не так, как они извиваются на крючке собственных надежд. Некоторые пытались вернуть его, становясь еще покорнее, – и это вызывало у него лишь презрение. Другие взрывались гневом, и он с холодным любопытством изучал их истерику, как клинический случай.

Он стоял у панорамного окна, глядя на ночной город, раскинувшийся у его ног. Мириады огней были как его коллекция – бесчисленные, яркие, подконтрольные и абсолютно безликие. Он чувствовал не пустоту. Пустота – это хоть какое-то чувство. Он же не чувствовал ничего.

Глава 10. Прощание с тираном.

Именно в этот период произошло переломное событие – смерть его отца. Константин умер так же, как и жил – без предупреждения и не оставляя выбора другим. Не в своей постели, не в окружении семьи, а за столом переговоров в Цюрихе, в тот самый момент, когда его оппонент, седой банкир, попытался оспорить очередной грабительский пункт сделки.

– Вы не понимаете, мистер Чейз, – голос банкира дрогнул от неуважения. – Люди так не поступают.

– Именно так и поступают, – ледяной тон Константина был последним, что он произнес. – Потому что могут.

Он сделал паузу, чтобы дать словам обрести нужный вес, и в этой паузе его настиг инфаркт. Острая, кинжальная боль в груди, не оставляющая места для просьб о помощи. Его тело, лишенное воли, рухнуло на пол с глухим стуком. Падая, он опрокинул хрустальный стакан с водой. Лед растаял под щекой, но не смог растопить окаменелое выражение его лица – маску презрительного превосходства, застывшую навеки.

Известие застало Итана в спортзале его пентхауса. Он не бросил трубку, не изменился в лице. Закончил подход, медленно вытер лицо полотенцем и лишь тогда отдал тихие, безэмоциональные распоряжения по организации похорон и срочному созыву совета директоров.

На похоронах он стоял у свежей могилы, прямой и невозмутимый, как гранитный обелиск. Собравшиеся дельцы и аристократы шептались, восхищаясь его выдержкой. Они не видели, что скрывалось за этой маской. Они не видели ледяного ликования.

Тело отца еще не успело остыть, а Итан уже стоял в его кабинете. Он медленно прошел за массивный дубовый стол, который когда-то казался ему неприступной крепостью. Его пальцы скользнули по полированной поверхности, на которой не осталось ни клочка бумаги, ни отпечатка другого человека. Он опустился в кресло – кожаный трон, который теперь принадлежал ему.

Впервые за долгие годы он позволил себе глубоко вдохнуть. Власть, абсолютная и безраздельная, наконец перешла к нему. Он был не просто наследником. Он был новым божеством в этом храме из стекла и стали.

И первым его шагом в статусе полновластного правителя стала не новая сделка, не поглощение конкурента. Его первым решением была месть.

Он повернулся к окну, за которым лежал город – его королевство. Где-то там, в одной из его университетских клеток, жила его настоящая наследница. Элис Рид. Дочь женщины, разбившей его сердце, и живое доказательство того, что его можно было заменить.

Пока был жив Константин, Итан действовал осторожно, из тени. Теперь же все барьеры рухнули. План, вынашиваемый годами, из тайного стал явным и обрел стремительность падающего лезвия. Настало время сделать следующий шаг.

Он набрал внутренний номер.

– Профессор Хейг, – произнес он без предисловий. Голос в трубке тут же стал подобострастным. Северный университет существовал на щедрые пожертвования семьи Чейз, и декан факультета экономики прекрасно понимал, кто его настоящий работодатель.

– Мистер Чейз, соболезную вашей утрате…

– Спасибо, – Итан отрезал, не давая закончить. – Среди ваших студентов есть Элис Рид. Выпускной курс.

– Да, конечно, подающая надежды…

– Она получит предложение о стажировке в «Вектор Кэпитал». Лично от вас. Вы объясните ей, что это величайшая честь и карьерный лифт. Она не должна усомниться.

– Но, мистер Чейз, процедура отбора…

– Процедуру открою я, – голос Итана стал тише и оттого опаснее. – И я же ее закрою. Ваша задача – сделать так, чтобы она согласилась. Вы ведь справитесь с такой мелочью, профессор?

В голосе декана послышался испуганный трепет.

– Безусловно. Она будет польщена. Я все устрою.

Итан положил трубку. Он подошел к безжалостно чистому стеклу и положил ладонь на холодную поверхность. Где-то внизу, среди миллионов огней, горел один – ее огонек. Скоро его пламя будет принадлежать ему. Он будет его раздувать, лелеять, а когда придет время – задушит одной ладонью.

Отец оставил ему империю. Но настоящей коронацией станет не обладание корпорацией, а обладание этой девушкой. Его игра с Элис, долгая и изощренная, наконец-то начиналась по-настоящему. И первая фигура – предложение о стажировке – была уже поставлена на доску. Оставалось дождаться, когда пешка двинется в нужном направлении.

Глава 11.Наблюдение.

Офис «Вектор Кэпитал» был таким же, каким Итан предпочитал все в своей жизни: безупречным, холодным и предсказуемым. Здесь, в штаб-квартире крупнейшей инвестиционной компании, принимались решения, от которых зависели финансовые рынки. Всего шесть месяцев назад этот кабинет принадлежал его отцу. Теперь здесь царил порядок, который установил он.

Его высокая фигура, облаченная в идеально сидящий костюм, казалась естественным продолжением этого пространства из стекла и стали.

Он стоял у панорамного окна, за спиной у него простирался город, а перед ним – монитор, транслирующий картинку с камер наблюдения в отделе аналитики.

Его взгляд был прикован к одной фигуре.

Элис.

Она сидела за скромным столом в углу открытого пространства, заваленная папками и распечатками. Со стороны она казалась совсем юной – её хрупкая фигура терялась за грудой документов. Но Итан видел не это. Он видел изгиб шеи, склонившейся над отчетом, тонкие пальцы, сжимавшие ручку. В ее глазах читалась отчаянная решимость, но его привлекала не она, а тень уязвимости, которую эта решимость пыталась скрыть.

Итан продолжал наблюдать. Смерть отца открыла ему путь к абсолютной власти. И с того момента, как жизнь Элис пересеклась с его миром, он тщательно следил за ней. Его выражение лица было невозмутимым, маской делового интереса, за которой скрывалась буря холодного, выдержанного в тисках контроля желания. Он хотел не просто ее подчинения. Он хотел всего – ее тела и ее сломленного духа. Обладать ею становилось навязчивой идеей, логичным завершением его победы.