Джеймс Уиллард Шульц – В Великом лесу Апачи (страница 4)

В спешке покидая хижину, я забыл захватить с собой обед и к полудню страшно проголодался. По уставу я мог оставить пост с двенадцати до часу, чтобы перекусить. Но, несмотря на голод, я бы не решился вернуться к хижине без особой надобности. Меня постоянно преследовали воспоминания о промелькнувшей вчера возле моей хижины тени. Здесь, на вершине, я чувствовал себя в полной безопасности: ни один человек не смог бы подкрасться к моей вышке незамеченным.

В обеденный перерыв я решил осмотреться на вершине, начав с самого гребня, – так мне были прекрасно видны оба склона.

На востоке сбившиеся в кучки ели покрывали сотни ярдов склона, почти до самой вершины; западный же склон был совершенно безжизненным: ни на одном деревце не было ни единой веточки – почти круглый год, не считая трёх летних месяцев, вершину не покидают суровые ветра.

На юго-восточной оконечности горы сформировалась неровная каменистая возвышенность; подножие под её седловиной – сплошь выветрившаяся порода, а на протяжении последней пары сотен ярдов на пути к северо-западной оконечности всё усеяно каменными глыбами разной величины. Подойдя к ближайшей из них, я заметил в пятидесяти ярдах к западу сложенные полукругом, который изгибался в противоположную сторону от меня, камни высотой несколько футов, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что не природные силы, а человеческая рука выложила их таким образом. Я поспешил спуститься и чуть не провалился в узкую, но очень глубокую расселину в камне, которую окаймлял увиденный мной узор. Трудились здесь, без сомнения, сильные руки индейцев, о чём свидетельствовали разбросанные повсюду осколки ярко раскрашенной посуды. Расселина проходила с севера на юг, достигая шести футов в длину и приблизительно четырёх в ширину, и углублялась на десять футов до уступа с западной стороны. Здесь проход сужался настолько, что человеку уже было не протиснуться, и вёл дальше в кромешную темноту.

Радости моей не было предела. «Моя собственная пещера!» – восклицал я снова и снова. Мне доводилось слушать рассказы тех, кто служил пожарным наблюдателем на этой вышке ранее, – каждого из них я хорошо знал, – и все они говорили о найденных индейских бусинах и черепках, но никто ни разу не обмолвился об этом месте. Опустившись на колени с северо-западной стороны отверстия, я посмотрел вниз; на противоположной стене футах в десяти я увидел чёрную дыру, через которую вполне мог пролезть человек. Должно быть, это проход в большую пещеру, где жили люди, пользовавшиеся посудой, осколки которой были разбросаны возле моей вышки. И если мои догадки верны, то какие сокровища ожидают меня в пещере! Тонкой работы посуда, оружие и, конечно же, одежда! Не исключено, что я найду золото и серебро! Если бы только у меня были верёвка и какой-нибудь источник света, можно было бы как следует изучить проход.

Обеденное время подходило к концу, но я снова опустился на колени, на этот раз в паре футов под отверстием, и в расселинах меж камней почти сразу нашёл одиннадцать бусин, в том числе одну из бирюзы диаметром около четверти дюйма. Затем я поспешил обратно к вышке, вызвал Спрингервилл и сообщил, что пожаров не обнаружено.

Я снова вышел на поиски бусин, которые тут же увенчались успехом: в первой же небольшой расселине, где я поскрёб ножом, мне попалось сразу семь штук. Неподалёку от неё в разломе скалы не более фута в длину и пары дюймов в ширину я обнаружил ещё девять бусин и кремнёвый наконечник стрелы белого цвета. Очевидно, в трещинах скалы шириной не более сотни футов таится бесчисленное количество бусин и обломков стрел – сотни или, может, тысячи. Интересно, почему я нахожу их в таком изобилии только здесь, вблизи моей пещеры, а больше нигде на вершине нет ни бусинки? Была ли то великая битва между племенами, после которой победители развеяли по ветру то, что принадлежало поверженному врагу? Нет, это совсем неразумно. Они забрали бы трофеи с собой, не оставили бы ни одного ожерелья, ни единого наконечника стрелы. Похоже, пока это так и останется для меня неразрешимой загадкой. Я говорил себе, что пора перестать думать о ней, но эти мысли никак не выходили у меня из головы. И эта горная пещера! Я непременно должен туда попасть. Вот только бы позвонить домой по телефону и попросить дядю Джона принести мне верёвку. Впрочем, на это рассчитывать не приходилось – этим летом в Лесной службе остро не хватало людей, и на станции в Риверсайде, что в полумиле к северу от моего дома, не было ни души. Можно звонить туда целыми днями, не получая ответа, если только по счастливой случайности в этот момент не зайдёт кто-нибудь из пожарных.

К середине дня у меня было уже более ста бусин, и я продолжал поиски, когда услышал телефонный звонок. Я сразу вернулся на вышку и взял трубку:

– Алло!

– Алло! Это ты, Джордж? Как ты там? – услышал я голос своей сестры Ханны. Как же я был рад её слышать!

– Всё нормально, – ответил я. – Но как тебе удалось пробраться к телефону? В Риверсайде новый лесничий?

– Нет. Я влезла через окно. Мы с мамой беспокоимся о тебе и просто хотим узнать, как ты там устроился. Расскажи нам всё!

Пару мгновений меня одолевали сомнения. Говорить ли о человеке, который вчера вечером пробрался к моей хижине? Нет, со своими сложностями я разберусь сам. Я ответил, что дела идут отлично, и поделился радостью от находок, подробно рассказав о бусинах, о входе в пещеру и о том, как мне хотелось бы забраться в неё, если бы у меня были верёвка и свечи. Ханна была в восторге от моего рассказа, она подробно расспрашивала меня о пещере – как та выглядит и где находится. Наконец сестра пообещала принести все необходимые вещи и помочь мне исследовать пещеру. Завтра в полдень мне нужно будет её встретить. Я ни секунды не сомневался, что она сдержит обещание, – это было у неё в крови. Будучи на два года моложе меня, Ханна уже считалась одной из лучших наездниц, и мужества ей было не занимать.

Вечер прошёл в приподнятом настроении: я мечтал о том, что ожидает нас в пещере. В шесть часов я сообщил об отсутствии пожаров и направился к своей хижине. И с каждым шагом мои вчерашние страхи становились всё сильнее. Я сошёл с тропинки и крадучись пробирался меж сосен. Добравшись до северной стороны поляны, я осмотрелся. У крыльца беззаботно порхала канадская кукша, а на крыше сидел бурундук, тщательно пережёвывая какую-то пищу, которую он держал прямо в крошечных лапках. Их вид внушил мне уверенность, что опасаться нечего. Я вышел на поляну, отпер дверь и, войдя внутрь, посмотрел по сторонам. По-видимому, за время моего отсутствия ничего не изменилось. Я взял ведро и направился к ручью за водой, а по возвращении заткнул оставшиеся в стенах дыры. Несмотря на проделанную с утра работу, в некоторых местах всё ещё оставались просветы, но если залепить их грязью, стена станет совершенно непроницаемой для посторонних глаз. Я вырыл небольшую ямку, наполнил её принесённой с родника землёй, полил водой – получилось превосходное липкое месиво. Я загребал его пригоршнями и заполнял оставшиеся в южной стене щели. Наконец стена была готова, и до наступления полной темноты у меня ещё оставалось время на приготовление ужина. Я не хотел зажигать лампу до тех пор, пока в стенах оставались просветы, которые могли привлечь сюда непрошеных ночных гостей.

Я умылся и развёл на плите огонь, раздумывая, что приготовить на ужин. Заключив, что ломтик ветчины, варёный картофель и хлеб с маслом и джемом составят вполне сносную трапезу, я открыл сундук с провизией и начал в нём рыться, раскидывая мешки и свёртки. Но огромного окорока, ещё не распакованного, будто след простыл! Я начал припоминать, видел ли его сегодня вечером или вчера утром? Я мог с почти полной уверенностью сказать, что видел, как утром дядя Джон внёс его в хижину вместе с другими вещами. Мне казалось, что в какой-то момент он точно был в сундуке, но не взялся бы утверждать наверняка. В течение всего дня я пытался убедить себя, что тень человека, прячущегося в ельнике, была лишь плодом моего воображения. Но сейчас… Уходя, я всегда запирал за собой дверь. Подойдя к окну, я увидел, что рама крепко прибита гвоздями. Я ринулся к другому окну: нижняя рама легко поддалась! Значит, окорок могли украсть! Тотчас вернулись все мои опасения. Я не стал тратить время на картошку. Вместо этого я запер дверь на засов, быстро поджарил пару ломтиков бекона и съел их с остывшими сухарями, оставшимися от завтрака, а затем забрался в постель, не выпуская из рук винтовку. Едва ли на всей территории Соединённых Штатов можно было найти более напуганного одинокого бойскаута, чем я, пожарный наблюдатель на вершине Маунт Томас, где в радиусе одиннадцати миль вокруг нет ни одной живой души.

«Если такой есть, пускай расскажет мне, каково ему!» – сказал я и, несмотря на мучившие меня тревожные мысли, крепко уснул. Однако вскоре вздрогнул и проснулся, прислушался, но то всего лишь мыши бегали по полу и по столу, и я снова заснул. Как только забрезжил рассвет, я быстро натянул одежду, умылся и приготовил завтрак. Мне не хотелось ни на секунду больше оставаться в этой одинокой хижине, затерянной меж сосен. Нужно как можно быстрее добраться до вершины, где вся местность просматривалась на большое расстояние во всех направлениях. Идти было недалеко, но по пути мои страхи лишь усилились: на мокрой и грязной от растаявшего снега тропе я обнаружил свежие следы огромного медведя. Сомнений нет, это старина Двойная Порция! Конечно, он уже доел остатки того оленя и теперь бродит в поисках очередной жертвы. Мне вспомнился случай, произошедший несколько недель назад со стариком Лилли из Блю Рэндж, когда такой же огромный медведь неожиданно вышел ему навстречу из зарослей, но тот не растерялся и принялся палить в него из своего винчестера, выпустив всю обойму. Последний выстрел сразил зверя наповал, и тот упал к его ногам. Медведь оказался что надо – шкура его достигала одиннадцати футов в длину и восьми в ширину!