Джеймс Типтри-младший – Счастье — это теплый звездолет (страница 65)

А я так и пялился на нее, пытаясь понять, с чего меня накрыло. Фигурка самая обычная, на лице ненавязчивая жадность. В припухших глазах насыщение. Живой секс, подумал я. На ее горле пульсировала жилка. Рукой она придерживала шелковый шарфик, соскользнувший с плеча, и там я увидел свежие синяки. Меня сразу отпустило. Я понял, что в этих синяках тоже некий сексуальный смысл.

Она смотрела куда-то сквозь меня, лицо — как антенна радара, поймавшего цель. Произнесла «аххххх», но я тут был явно ни при чем, и ухватилась за мое предплечье, как за поручень. Кто-то из мужчин, сидевших за ней, рассмеялся. «Прошу прощения», — нелепым тоном сказала она и, соскользнув с табурета, протиснулась у меня за спиной. Я крутанулся следом, чуть не сшибив моего приятеля — футбольного фаната, и увидел, что в бар вошли несколько сириусян.

Так я впервые встретил их во плоти, если это правильное слово. Я тысячу раз видел фотографии, но все равно не был готов. Эта долговязость, эта безжалостная худоба. Это возмутительное неземное самомнение. Двое самцов цвета слоновой кости с голубым в безупречном железистом прикиде. Потом я заметил, что с ними еще и самка. Дивный экземпляр цвета слоновой кости с индиго, и на этих твердых, как кость, губах будто навек застыла легкая усмешка.

Девушка, только что сидевшая рядом со мной, уже вела их к столику. Ну точно как собачка, которая все оборачивается, проверяет, идешь ли ты следом. Прежде чем их скрыла толпа, заметил, что к ним за столик подсел мужчина. Здоровый бугай, в дорогом костюме, но с лицом как будто надломленным.

Потом заиграла музыка, и я извинился перед моим пушистым другом. А потом вышла танцовщица-селлис, и передо мной распахнулись ворота моего личного ада.

Рыжий техник умолк, поглощенный жалостью к себе. С лицом как будто надломленным, ага-ага.

Наконец он собрал лицо воедино и продолжил:

— Для начала выложу единственную связную мысль, посетившую меня за весь тот вечер. Здесь, на «Большой пересадке», все то же самое: не считая проционцев, это же всегда люди подкатываются к пришельцам. Очень редко — пришельцы к другим пришельцам. И никогда — пришельцы к людям. Хотят именно люди.

Я кивнул, но он не со мной разговаривал; голос его поплыл — сказывался препарат из пузырька.

— Эх, селлис. Моя первая селлис.

Сложение-то у них на самом деле так себе, под этими их плащами. Талии почти нет и ноги короткие. Но ходят они словно плывут.

Эта выплыла на помост в длинной, до пят, накидке из фиолетового шелка. Лица было почти не видно — узкое, как у мышки, а сверху копна черных волос и кисточки свисают. Пепельно-серая, будто крот. Они самых разных цветов бывают. И с ног до головы покрыты мягким бархатистым мехом, резко меняющим цвет около глаз, рта и других отверстий. Эрогенные зоны? Да какие там зоны, у них все эрогенное.

Она начала свой танец, только на самом деле это не танец, просто они так двигаются, совершенно непроизвольно. Как мы непроизвольно улыбаемся. Музыка гремела все громче, а она волнообразными движениями тянула ко мне руки, и плащ постепенно распахивался. Под плащом на ней ничего не было. Луч прожектора выхватил в ширящейся щели шевеление каких-то узоров. Она разводила руки, и мне открывалось больше и больше.

Она вся была покрыта фантастическими узорами, и они шевелились. Не как нарисованные краской — как живые. Словно улыбались — вот хорошее слово. Как будто она улыбалась всем телом — призывно подмигивала, возбуждающе надувала губки, красноречиво манила меня. Видел когда-нибудь египетский танец живота? По сравнению с тем, что может любая селлис, это натуральная мертвечина. А селлис была зрелая, в самом соку.

Она вскинула руки, и эти ослепительные лимонные узоры запульсировали, пошли волнами, вывернулись, сжались, замерцали, сплетаясь невероятно завлекательным, подзуживающим образом. Ну давай сделай это со мной, сделай же, давай прямо здесь и здесь и здесь и сейчас. Саму ее видно почти не было — только узоры и задорная вспышка ухмылки. Всем поголовно мужикам в баре — мужикам рода человеческого — мучительно хотелось протаранить это невероятное тело. Мучительно до натуральной боли. Даже остальные пришельцы утихли, кроме одного из сириусян, который отчитывал официанта. Она и дотанцевать не успела, а мне уже сорвало башню… Не буду утомлять тебя рассказом о том, что было дальше; завязалось несколько потасовок, и я сделал оттуда ноги. На третий вечер у меня кончились деньги. Через день ее уже и след простыл.

Слава богу, тогда я не успел еще ничего узнать о селлисовском жизненном цикле. Это случилось гораздо позже, а сперва я вернулся на кампус и выяснил, что, прежде чем подавать заявку на работу вне планеты, нужно получить диплом по твердотельной электронике. Я тогда учился на подготовительном отделении меда, но уперся и получил этот диплом. С которым добрался только до «Первой пересадки».

Господи, «Первая пересадка». Я думал, что попал на небеса: инопланетные корабли приходят, наши грузовики уходят. Я увидел всех, кроме совсем уж экзотов — подштурмов. Даже они встречаются только раз-другой за цикл. А еще йеры, этих ты точно не видел.

Ехал бы ты домой, парень. Тебя тоже ждет свой Горелый Сарай.

Первый раз, как увидел йера, я бросил все и потащился следом, точно голодный пес, едва дыша. Фотографии ты видел, конечно. Ни дать ни взять забытый сон. «Мы любим только то, что эфемерно…»[63] Это все запах, но откуда ж тебе знать. Я потратил половину зарплаты за сезон, посылая ей вино, которое называют звездными слезами. Потом я узнал, что это не она, а он. Но какая разница-то?

А секс с ними невозможен. Никоим образом. Они размножаются при помощи света, что ли, никто точно не знает. Рассказывают про одного мужика, который похитил йерскую женщину и попытался. С него содрали кожу живьем. Чего только не рассказывают…

Мысль начинала от него ускользать.

— А та девушка в баре, вы ее потом еще видели?

С явным усилием он вернулся обратно:

— Видел, а как же. Она крутила с двумя сириусянами. Они умеют только парами. Говорила, для женщины это полный апофегей, если вытерпишь эти их клювы. Не знаю, не пробовал. Она говорила со мной пару раз после того, как они с ней закончат. Но для мужчин там ловить нечего. Потом она снесла ограждение, когда ехала по мосту на П-стрит, свалилась в воду… А мужик, бедолага, пытался в одиночку управиться с той сириусянской сучкой. Если денег много, это помогает на какое-то время. Понятия не имею, что с ним сталось.

Он снова покосился на запястье. Я увидел бледную полоску кожи там, где когда-то были часы, и сказал ему, который час.

— Это и есть ваше послание землянам? Не влюбляйтесь в пришельцев?

— Не влюбляйтесь в пришельцев… — Он пожал плечами. — Да. Нет. Да господи, неужто не очевидно? Всё на выход, ничего на вход. Как бедные чертовы полинезийцы. Во-первых, мы разоряем Землю. Меняем полезные ресурсы на всякий сор. Инопланетные символы статуса. Магнитофоны, кока-кола и часы с Микки-Маусом.

— Ну, торговый баланс вызывает определенные опасения. Вы это хотели бы передать?

— «Торговый баланс», — саркастически повторил он. — Интересно, а у полинезийцев был для этого термин? Ты не понял, да? Ладно, скажи, а зачем ты здесь? Вот лично ты? Через сколько человек тебе пришлось переступить…

Он закостенел, услышав шаги в коридоре. В дверь просунулась озаренная надеждой мордочка проционца. Мой собеседник раздраженно рявкнул, и проционец убрался. Я принялся протестовать.

— Да ладно, глупышам только этого и надо. Других удовольствий нам уже не осталось… Ты так и не понял? Это же мы и есть. Такими нас видят они, настоящие пришельцы.

— Но…

— А теперь у нас будет дешевый Ц-привод, и мы тоже будем шнырять повсюду, точно как проционцы. Ради редкого удовольствия ворочать грузы и обслуживать пересадочные станции. О да, от станций наши прекрасные звездные гости просто млеют. На самом деле не очень-то они им и нужны. Забавная приблуда, не более того. Знаешь, чем я тут занимаюсь с моими двумя дипломами? Тем же, чем занимался на «Первой пересадке . Чищу трубы. Драю полы. Иногда, если повезет, меняю фитинг.

Я буркнул в ответ что-то невнятное; сколько можно себя жалеть-то?

— Перебор с горечью? Да ладно, работенка что надо. Иногда мне даже удается поговорить с одним из них. — Лицо его скривилось. — Моя жена работает в… ладно, замнем. Я бы отдал — вернее, даже без «бы» — все, что мне дала Земля, за один только этот шанс. Видеть их. Говорить с ними. Очень редко — потрогать. Совсем уж редко — найти какого-нибудь их отморозка, настолько извращенного, что он захотел бы потрогать меня.

Он бормотал все тише и вдруг заговорил в полный голос.

— И с тобой так же будет! — вызверился он. — Езжай домой! Езжай домой и скажи им, чтобы завязывали. Порты закрыть. Все эти хреновы инопланетные бирюльки сжечь, пока не поздно! Полинезийцы вот не успели.

— Но наверняка же…

— Наверняка с воротника! Забудь про торговый баланс — на кону баланс всей жизни. Не знаю, падает ли рождаемость, суть не в том. Вытекает сама наша душа. Еще чуть-чуть — вытечет насмерть!

Он перевел дыхание и заговорил потише:

— Это ловушка, вот что я пытаюсь сказать. Включился супернормальный стимул. Человек по природе своей экзогамен: вся наша история — это одно долгое побуждение найти и обрюхатить чужого. Или чтобы он тебя обрюхатил; для женщин это тоже работает. Увидит человек хоть что-нибудь с другим цветом кожи, другим носом, жопой, да чем угодно — и просто должен засадить этому по самые помидоры или умереть, пытаясь. Таково побуждение, оно зашито в наш геном. И пока чужой остается человеком, все прекрасно работает. Миллионы лет это помогало перемешиванию генов. Но теперь мы встретили пришельцев, которым впендюрить невозможно, и мы готовы умереть, пытаясь… Думаешь, я могу притронуться к жене?