Джеймс Типтри-младший – Счастье — это теплый звездолет (страница 61)
— Ты вызрел? — спросил его нойон.
Мийша пожал плечами:
— Если ты так это называешь.
На следующий день Пьет принес записи, они слушали музыку и стихи, время шло… пока море не начало выбрасывать на берег огромные, с человека, комья чего-то непонятного: амбры или рвоты, или отшелушенных кожных покровов. Ничего подобного здесь раньше не видели.
Тогда Пьет наконец убедил Грегора отправить разведчиков к внешнему рифу. Разведчики вернулись, рассказали, что видели, и поселяне начали спокойно и величаво возводить стену. Мийша пытался их торопить, увидел, что толку никакого, и вернулся в рощу.
Это случилось, когда с проигрывателя звучала запись стихов. Мийша наполовину слушал, наполовину разглядывал крышу нового здания для минералов и растительных волокон, доставленных разведчиками из джунглей. На соседнем поле вращалось водяное колесо. Из прошлого возникла картинка: он своими руками укладывает замковые камни в свод цистерны. В тысячный раз вспомнилось, что они подогнаны не идеально. На следующий год надо…
На следующий год его не будет в живых. Все это останется молодым загорелым богам. Он с умилением вспомнил их любопытные взгляды, обращенные в сторону корабля, а затем вверх, к небу. Они никогда не узнают то, что знает он, но думают они как цивилизованные люди. Это то, что он сделал: не Озимандия, но Отец[55]. Его бессмертие. Я умру, но не умру.
— Ты не вызрел? — прозвучала в мозгу мысль нойона.
Проигрыватель бормотал слова Джефферса: «Дети, умеренней будьте в любви к человеку…»
— Тебе не понять, — сказал Мийша нойону. — Ты ничего не строишь, ничего после себя не оставляешь.
«…В ней — западня для всех великодушных, в нее — говорят — попал и Бог, бродя по земле»[56].
Он выключил проигрыватель.
— Тебе этого не понять. Спора, бог весть что, без рода и будущности. Человек — млекопитающее, мы строим гнезда и заботимся о потомстве.
Огромная панорама гнезд открылась перед мысленным взором: из слюны, шелка, из выщипанного у себя пуха, вырытые в земле, выбитые в скале, сотканные в воздухе, на айсбергах; кладки яиц в пустыне, в глубоководном иле, яйца-икринки, вынашиваемые в кожистых сумках, во рту, на спине, яйца, которые морозными неделями согревают между перепончатыми лапами, откладывают в тела жертв, охраняют на открытых ветрам утесах.
— Даже те чудища, что идут сюда, — сказал он. — Все ради яиц, ради потомства, хотя сами они погибнут. Да, я умираю. Но мой род живет!
— Почему ты прекращаешься? — спросил нойон.
И вот тогда пришел страх. Вслух Мийша сказал сердито:
— Потому что ничего не могу с этим поделать. А ты можешь?
Тишина.
Повисший в воздухе вопрос обрел смысл, которого Мийша в него не вкладывал. Может ли это нечто, которое он назвал нойоном, сделать… что-нибудь?
Неощутимое усилие — слабее притяжения звезды — коснулось мозга, и холодное зернышко страха пошло в рост.
— Можешь ты… — начал он, подразумевая: «Можешь ты меня вылечить? Можешь исправить мое тело?»
Однако, формулируя, Мийша понял, что спрашивает не о том. Тяга была повсюду, она увлекала туда, куда он не желал смотреть. Нойон хотел сказать… сказать…
Мозг приоткрылся, и Мийша ощутил отверстие, через которое тянулись наружу голые перепуганные побеги его «я». Он выскальзывал, выплывал в темный свет, в огромное не-пространство, где были…
Нет! Нет!
В ужасе Мийша закрылся, собрал себя в комок, вернулся к жизни на четвереньках под веткой нойона. Свет, воздух. Он ловил их глазами, ртом, щупал землю… и внезапно потянулся сознанием к разорванной связи. Ее не было.
— Матерь Божия, и это твое бессмертие?
Нойон молчал. Исчерпал силы, чувствовал Мийша. Нойон каким-то образом приоткрыл измерение, чтобы показать…
Чтобы пригласить.
И тут Мийша понял: третьим, последним желанием может быть… это.
Он лежал без движения, пока солнце клонилось к закату, не слышал звуков жизни вокруг… Уйти нагим, одиноким… Уйти. Одному… Голоса… был ли смысл, некий непостижимый
Холодная мелодичная песня звенела в его мозгу.
Мийша застонал, чувствуя близость неба и в то же время — живую кровь, стучащую в сердце, в его зверином сердце. Он животное — человеческое животное, и его потомство в опасности. Ему туда нельзя.
Еще до того, как солнце ушло за горизонт, он вздохнул и поднялся с земли.
— Нет. То, что подходит тебе, не подходит мне. Я должен остаться с моими соплеменниками. Не будем больше об этом. Если ты в силах помочь мне еще раз, помоги мне спасти мое потомство.
Это было несколько недель назад, до начала строительства стены. Теперь Мийша смотрел на нее, силясь запечатать память, унять глубинную предательскую тягу. Он заметил, что лазер установили, и в то же мгновение услышал приближающиеся шаги.
— Отец?
Пьет высился над ним, глядя на море. Мийша понял, что свист за последнее время стал громче. Люди на берегу уже не ходили, а бегали, взволнованно перекрикиваясь.
— Бетель сказала, ты останешься здесь.
— Да. Я хочу попробовать… э… кое-что. Где будешь ты?
— У лазера. Мы с Павлом бросили жребий. Ему достался плот с командой ремонтников.
— Проследи, чтобы твоя мать и девочки ушли, хорошо? Далеко за большие деревья.
Пьет кивнул.
— Мели и Сара с малышами и воспитательницами.
Некоторое время они стояли, вслушиваясь. Свист усиливался.
— Ладно, я пошел, — сказал Пьет. — Мы устанавливаем бочки с горючим. Попробуем сжечь некоторых тварей еще до стены.
Он ушел, оставив узелок с едой и фляжку. Вечер был прекрасен: ясное турмалиновое небо сливалось с опалово-зеленым морем. Только что это за движение там, где они сходятся? Облака или мираж низких холмов, которые колышутся, тают и возникают вновь?
Горизонт надвигался.
Мийша напряг зрение. Свист звучал громче, сквозь него иногда прорывался стон, словно сами рифы охвачены мукой.
Из поселения внизу вышла цепочка женщин, неся детей и узлы, и торопливо направилась по тропе в джунгли. Стон повторился. Две женщины побежали.
Слева тени на горизонте сгущались, росли. От них в мглистом воздухе отделилась гора. Постепенно стало видно, что это пять существ, каждое размером с дюну. Люди закричали.
Передовые твари двигались к берегу значительно южнее поселения, туда, где было поле масличного льна. Вблизи стало видно, что они похожи на исполинских лангустов с мягким панцирем. Голова и грудь были подняты, передние пары ног с усилием тащили отвисшее брюхо. Мийша знал, что это «матки». Они бились и плескали среди низких рифов, издавая глухие стоны.
За ними из дымки возникли пять «секачей». Головы их были запрокинуты, исполинские копулятивные органы торчали как башни. Именно самцы издавали свист; теперь он был громкий, словно шипение ракетной струи. Странно печальный механистический гвалт… Когда секачи взбирались на риф, Мийша понял, что тела у них истощенны, втянуты между поперечными элементами экзоскелета. Вся их сила и жизнь ушли в огромные, с дом, колоссальные члены, торчащие из передних брюшных пластин.
Стоны маток перешли в рев. Они были уже на последней мели. Мийша видел их исполинские животы, мокрые и лоснящиеся. Бока переливались радужными отсветами. Секачи их настигали.
Два самца ринулись вперед, столкнулись. Оба замерли, взвыли, запрокинули головы еще дальше назад, так что багровые члены нацелились в небо. Однако так близко от цели они не могли долго сохранять угрожающие позы. Самки двигались вперед и самцы, выровняв головы, последовали за ними.
Первая была уже на льняном поле, ее брюхо пропахивало огромную борозду, ноги крушили все на своем пути. Две другие ворвались в джунгли. Древесные кроны качались и падали. Треск ломаемого дерева мешался с ревом маток и свистом секачей. Последние две самки вылезли на поле. Одна по пути смела причал для катамаранов.
Первая матка на поле замедлилась. Ее брюшной отдел был иссечен ранами, из них сочилась бесцветная кровь. Партнер настиг ее. Его передние лапы взметнулись. Он ухватил ее за голову, лицом к лицу, и взгромоздился на нее в пародии на человеческое совокупление. Она начала тяжело вращаться на месте, разбрасывая вокруг землю с камнями и вывороченными пнями. Член самца беспорядочно мотался, выгибаясь. Самка продолжала зарываться в землю глубже и глубже, увлекая самца за собой. Ее голова отклонилась назад, открыв щель между пластинами грудного панциря. Член секача вошел через эту щель, проник в ее туловище.
Последовал не конвульсивный оргазм млекопитающих, но архаическая неподвижность спаривающихся насекомых. Матка продолжала разбрасывать землю задними ногами, ввинчиваясь вместе с партнером все глубже и глубже в кратер; тем временем, казалось, все содержимое его тела излилось в нее, осталась лишь исполинская голова на сдутой скорлупке панциря. Матка медленно повернулась — и Мийша увидел, что передние ноги секача перепиливают ей грудь.