Джеймс Типтри-младший – Счастье — это теплый звездолет (страница 56)
Мальчик Вивиан впервые заметил бурого у лыжных костров на заснеженной планете Хорл. Обратил на него внимание отчасти потому, что он не подошел поговорить, как все. И почему-то это было скорее хорошо. Вивиан даже не узнал тогда, как зовут бурого, просто увидел его среди озаренных пламенем лиц — коренастого серо-бурого человека с темной бугристой кожей и белыми совиными кругами у глаз, означавшими, что он много времени проводит в защитных очках.
Вивиан улыбнулся ему, как улыбался всем, а когда пение умолкло, побежал на лыжах через залитый солнцем ледяной лес, то и дело останавливаясь, чтобы любовно погладить и рассмотреть жизнь этой горной планеты. Скоро здешние снежные существа подружились с ним, и не только они, а еще более робкие парящие существа — птицы Хорла. Девушка, которая была с бурым, тоже пришла к нему. Девушки часто к нему приходили.
Вивиан радовался, но не удивлялся. Люди и животные тянулись к нему, а его тело знало, как прикасаться к ним ласково и приятно.
Люди, разумеется, хотели еще все время говорить, что огорчало Вивиана, поскольку в их словах обычно не было смысла. Сам он говорил только со своим особенным другом на Хорле, человеком, который знал названия и тайную жизнь снежного мира; друг выслушивал все, что услышал и увидел Вивиан. Только ради этого и стоило жить: чтобы искать, узнавать и любить. Вивиан запоминал все, что ему встретилось, его память была идеальна, зрение и слух тоже. Почему должно быть иначе? Он жалел других людей, которые живут в сумраке и забытьи, всегда старался им помочь.
— Видишь, — ласково говорил он девушке бурого, — на каждой веточке на конце одной почки есть капелька застывшей смолы. Она — согревающая линза. Это называется фототермальная смола; без нее дерево не сможет расти.
Девушка бурого смотрела, но она была странная, напряженная, и ее занимало неприятное. Еще ее занимало тело Вивиана, и он сделал для нее что мог. Это было очень приятно. А потом она и еще другие куда-то делись, и ему пришло время покинуть Хорл.
Он не думал опять встретить бурого, но через некоторое время встретил — сперва в одном салуне Маккартии, потом в другом.
Маккартия нравилась Вивиану еще больше прежних планет — ее пестрые берега, тайные чудеса ее рифов днем, блаженный уют ее ночей. Здесь у него тоже был особенный друг, морской зоолог, живший за терранским анклавом. Вивиан никогда не входил в анклав. Он качался на высоких океанских валах, бродил из салуна в салун, следовал зову музыки и течений. На пляжах Маккартии было много молодежи с бесчисленных терранских планет и много низкорослых, азартных звездолетчиков-отпускников с терранской базы, а изредка встречались и настоящие инопланетяне.
Как всегда, губы и руки раскрывались Вивиану, и он с улыбкой, выслушивал всех, пропуская мимо ушей слова, которые тем не менее оседали в памяти. Так он слушал одного звездолетчика, когда вдруг поймал на себе взгляд белых совиных глаз из темного уголка. Это был бурый. И с ним сидела новая девушка.
Звездолетчик был пьян и отчего-то кипятился. Он говорил про туземцев Маккартии. Вивиан их еще не видел, хотя очень хотел. Ему объяснили, что они донельзя пугливые.
Звездолетчик кричал про них что-то неприятное, и Вивиан не хотел этого знать. Оно было связано с чем-то еще более огорчительным — с исчезнувшей третьей планетой. Когда-то, он знал, планет было три: Хорл, Маккартия и безымянная, все вместе, счастливые и дружные, пока не началось плохое. Терранцы пострадали. Очень жалко. Вивиан не вникал в дурное, злобное.
Он улыбался и вежливо кивал звездолетчику, мечтая поделиться с ним явью солнца на рифах, тишины ветра, любви. Бурый был, как прежде, отчужденный. Не нуждался в нем. Вивиан потянулся и позволил приятельским рукам увлечь себя на пляж — запускать огненных змеев под рокот морских волн.
В другой вечер они сидели кружком и пели инопланетную песню, и девушка бурого запела медленно, с чувством, обращаясь к Вивиану. Он видел, что она — хрупкая, прохладная, как ниточка фосфорической водоросли на рифах, и надеялся, что она скоро к нему придет. Когда на следующий день она его разыскала, он узнал, что ее зовут Нантли. Вивиану нравилось, что она почти все время молчит. От ее глаз и золотисто-медного тела у него было чувство, будто он погружается в солнечную пену.
— Прекрасный Вивиан.
Ее руки скользили по его телу. Он улыбнулся добродушной пиратской улыбкой. Ему все так говорили, наверное, хотели сделать приятно. Они не понимали, что ему и без того всегда приятно. Это ощущение было столь же естественно, как то, что его рослое смуглое тело — сильное, а борода задорно курчавится. Отчего другие люди так себя мучают?
Нантли ныряла, и смеялась, и снова ныряла, пока Вивиан не встревожился и не вытащил ее на камни. И потом на залитых лунным светом дюнах было очень хорошо. Когда утром она ушла, он потянулся и отправился по берегу в дом своего друга, неся рассказ о многом таком, для чего хотел получить названия.
Когда он шел назад, солнце Маккартии призрачным цветком вставало из-за мглистого моря. Безмятежность утра идеально гармонировала с тем умиротворением, что он всегда испытывал, выговорившись при свете лампы в комнате своего друга.
Вивиан снова поглядел вперед и увидел рядом с полосой гниющих водорослей знакомую серо-бурую фигуру. Неприятно. Однако он не мог придумать, как избежать встречи, поэтому продолжал идти дальше.
Бурый перевернул ногой морское перо и, не поднимая головы, сказал тихо:
— Занятно. Как это называется?
Тревога Вивиана прошла. Он сел на корточки и провел пальцем по жилкам морского пера:
— Думаю, это горгония. Колония животных в общей ткани, цененхиме. Они нездешние. Наверное, споры занесены космическим кораблем.
— Тоже занятно. — Бурый нахмурился, глядя на море. — Меня интересуют занятные явления. Например, на Хорле ты изучал птиц, верно? Вместе с ксеноэкологом, который жил в горах. И моя девушка ушла к тебе, на Хорле. Потом ты заглянул к своему другу-экологу, а затем моя девушка и еще двое из нашей группы исчезли. Кто-то за ними пришел. Только эти кто-то не были наши знакомые. И тех троих никто больше не видел.
Он глянул на Вивиана:
— А здесь ты занимаешься морской зоологией. И здесь есть ученый по морским животным, с которым ты подолгу разговариваешь. И Нантли тобой заинтересовалась. Занятно, Вивиан, правда? И что, Нантли тоже исчезнет? Я этого не хочу.
Вивиан вертел в руках морское перо, дожидаясь, когда ветер развеет злость в голосе бурого. Затем он поднял взгляд и улыбнулся:
— Как тебя зовут?
Их взгляды встретились, и что-то произошло внутри Вивиана. Лицо бурого тоже менялось, как будто они оба под водой.
— Вивиан, — сказал бурый с пугающим напором. —
Он произносил неправильно, как
— Вивиан! — страшным голосом повторил бурый. — О нет. Ты…
Некоторое время было тихо-тихо, пока бурый не зашептал:
— Я искал тебя… Вивиан.
У Вивиана в голове все задергалось, заломило. Он отвернулся от глаз в белых совиных кругах и пробормотал, запинаясь:
— Кто ты? Как твое имя?
Бурый жесткими пальцами взял Вивиана за подбородок и развернул к себе:
— Гляди на меня. Вспомни: Зильпана. Тлаара, Тлааратцунка…
Вивиан пронзительно завопил и неумело бросился с кулаками на опасного коротышку, но тут же метнулся назад, пробежал несколько шагов по мелководью и поплыл в зеленые глубины, где никто его не догонит. Он греб, не оглядываясь, до самого рифа.
Здесь, в грохоте разбивающихся волн, гнев и боль понемногу остыли. Вивиан добрался до самой дальней, затопленной части рифа. Здесь он немного отдохнул, понырял, съел морскую улитку и несколько сочных, вкусных аплизий, подремал в пене, увидел много утешительного, а после заката вернулся на берег с мыслью снова зайти к другу, но добрые голоса окликали его и позвали к костру, где жарились в водорослях жирные рачки и моллюски. Бурого здесь не было, так что скоро Вивиан уже снова улыбался и с аппетитом ел нежных рачков, пахнущих сереброзным дымком.
Однако и здесь ощущалось некое подспудное напряжение, люди говорили быстро, приглушенными голосами, часто озирались. Назревало что-то явно нехорошее.
Вивиан с огорчением вспомнил, что такое случалось и раньше. Ему точно надо скоро идти к другу. Только бы не пришлось перебираться и отсюда. Он жадно жевал восхитительных моллюсков, утешая себя названиями всего мирного и доброго: Тетис, альционария, гониатиты, кокколобия, Нантли.
Только Нантли была не морское существо, а девушка бурого, и вдруг она появилась здесь, в сереброзном дыму, одна, и подошла к Вивиану, спокойная и улыбающаяся. И ему тут же стало лучше. Может быть, плохое все-таки развеялось, думал он, гладя ее волосы. Потом они ушли вместе.
Ближе к дюнам он почувствовал за ее молчанием все то же тайное напряжение.
— Ты ведь не сделаешь нам дурное, Вивиан?
Она обнимала его, заглядывая ему в лицо. Больно было ощущать ее тревогу. Вивиану хотелось помочь, хотелось передать ей свое спокойствие. Ее слова царапали, как когти. Что-то про его друга. Вивиан терпеливо поделился с нею некоторыми новыми знаниями о жизни рифа.