Джеймс Типтри-младший – Счастье — это теплый звездолет (страница 169)
Все оказалось просто. Они вместе выполнили действия по списку: закрыли люк, отсоединили фалы, убедились, что руль действует, проверили по датчику давление в газовой подушке над головой, установили реактор на разогрев двигателя и подачу горячего воздуха для подъемной силы.
Покуда двигатель грелся, Персик спросила старика, не хочет ли тот пересесть к иллюминатору. Он с жаром закивал, а когда они устроили его на сиденье, шепнул: «Все видно!» Они подложили ему с боков подушки от кресла-каталки.
Замигал индикатор готовности. Джекко взялся за рычаги, и судно скользнуло вверх. Компьютер показывал скорость ветра, высоту, подъем. Кто-то нанес на все верньеры надпись: «КУРС ЗАДАН: РЕКА». Джекко установил их в положение для старта.
— Дальше сказано поставить на автоматику. — прочла Персик.
Джекко так и сделал.
Взлет привел старика в сильное возбуждение. Он пытался смотреть вниз через иллюминатор и невразумительно бормотал. Джекко уловил несколько слов: «Зеленые холмы Земли!.. Чушь собачья»[125]. Внезапно старик пропел: «За углом чертовски славный мир, ей-ей, идем!»[126] — и в изнеможении откинулся на сиденье.
Персик стояла рядом и смотрела на него озабоченно:
— Мне бы хотелось его помыть, но он такой слабенький…
Старик открыл глаза:
— Нет выси без грязи… храм любви стоит, увы, на яме выгребной[127]. — Он хрипло затянул: — Возьми меня на Реку, на пре-е-кра-ас-ну-ую Реку, и все грехи мои смо-о-ой!.. Ты думаешь, у меня рассудок помутился, девонька? — продолжал он обычным голосом. — Никогда не слышала об Уильяме Йейтсе. Очень плотно информативный, Йейтс.
— Я, кажется, немного понимаю, — сказал Джекко. — Одна из моих тетушек учила литературу.
— Учила? — Незнакомец фыркнул. — А вы двое, значит, идете к Реке, чтобы вместе провести вечность в качестве энергетических субстанций или чего-то столь же бесполого и неинтересного… Зато пребудет навсегда любовь, и будет на века она прекрасна[128]. Китс никогда не вызывал у меня доверия. Не мужик он был. Ему бы это было самое то.
— Мы не идем к Реке, — сказала Персик. — Я, по крайней мере. Я останусь и буду делать детей.
Старик уставился на нее, открыв щербатый рот.
— Нет! — выдохнул он. — Неужели? Неужто мне довелось наконец встретить возлюбленную и мать?
Персик важно кивнула.
— Как твое имя, о королева?
— Персиковый Вор.
— Господи, кто-то еще помнит Блейка[129]. — Старик улыбнулся дрожащими губами, затем веки его внезапно смежились; он уснул.
— Он дышит лучше. Пойдем посмотрим, что тут есть.
Судно было совсем маленькое; на корме не оказалось ничего, кроме грузового отсека. Когда они подошли к нише, в которой стоял синтезатор, Персик что-то сунула в карман.
— Это что?
— Ложечка. Как раз для ребенка.
На него она не глядела.
Они вернулись в салон. За иллюминаторами вечернее солнце окрасило Землю в ровный палевый цвет. Судно летело над большими лугами, испещренными какими-то пятнышками. Полет был почти беззвучный, только иногда со свистом вырывалась реактивная струя, корректируя курс.
— Смотри, коровы! Это наверняка коровы! — воскликнула Персик. — Глянь на их тени!
Джекко разглядел, что бурые пятнышки — и впрямь животные. От них тянулись огромные рогатые тени.
— Мне надо будет найти их на обратном пути. Что это за место?
— Думаю, большое похоронное поле. Куда закапывали мертвые тела. Никогда не видел такого огромного. В некоторых городах есть целые здания специально для мертвецов. А коровы из-за этого не отравятся?
— Нет-нет, наверняка от мертвых хорошая трава. Псы помогут мне найти коров. Верно, Тихо? — спросила она самого большого лунопса, который смотрел в иллюминатор вместе с ними.
С восточной стороны в иллюминаторе показалась полная Луна. Старик открыл глаза, посмотрел на нее.
— Еще воды, пожалуйста, — прохрипел он.
Персик дала ему попить из фляжки, а потом еще принесла бульона из синтезатора. Старик вроде бы окреп: он улыбался ей, показывая гнилые зубы.
— Скажи мне, девонька, если ты решила остаться и делать детей, почему вы движетесь к Реке?
— Он идет туда, потому что обещал поговорить с отцом, а я с ним, чтобы он точно вернулся и сделал ребенка. Только теперь он не хочет больше принимать таблеток, так что мне придется искать другого мужчину.
— Ах да, таблетки. Мы их называли «будильниками»… Они были необходимы после того, как всё заразили демографическими химикатами. Может, и сейчас нужны, для женщин. Но я думаю, это по большей части в голове. Почему ты не хочешь их принимать, мальчик? Что не так с древним Адамом?
Персик начала было отвечать, но Джекко перебил:
— Я и сам скажу. Мне от них неприятно. Они заставляют меня поступать плохо, помимо воли, и чувствовать… — Он не договорил и скривился.
— Ты на удивление пылок для человека, который ставит собственный покой выше продолжения рода.
— Я объясняю про таблетки. Они… они расчеловечивают.
— Расчеловечивают, — передразнил старик. — А что ты знаешь о человеческом, юноша?.. Вот что было предметом моих поисков, вот что побудило меня так надолго задержаться среди старых, старых вещей времен до Реки. Мне хотелось принести знание о том, чем на самом деле было человечество… Собрать его до конца. Очень просто, малыш. Они все умерли. — Он хрипло втянул воздух. — Все до одного. Они знали, что впереди нет ничего, кроме утрат, страданий и гибели… И им было очень горько… О, они сочиняли мифы, но не многие в эти мифы верили. Смерть была за всем, ждала повсюду. Старение и смерть. Никакой надежды их избежать… Некоторые сходили с ума, они воевали, убивали и порабощали друг друга миллионами, как будто могли добыть себе больше жизней. Некоторые отдавали свою бесценную жизнь за других. Они любили — и вынуждены были смотреть, как их любимые стареют и умирают. И, превозмогая боль и отчаяние, они строили, они боролись, некоторые пели! Но главное, мальчик, они спаривались! Совокуплялись, трахались, любились!
Он закашлялся и откинулся на сиденье, глядя на Джекко. Потом, сообразив, что слушатели едва ли поняли его древние слова, заговорил проще:
— Занимались сексом, вы понимаете? Делали детей. Это было их единственное оружие. Отправить частицу себя в будущее после своей смерти. Смерть была двигателем их жизни, смерть питала их сексуальность. Смерть толкала их вцепиться друг другу в глотку, смерть толкала их друг дружке в объятия. Умирая, они одерживали победу… Вот чем была человеческая жизнь. А теперь, когда мощный двигатель давно заглох, можно ли назвать эту вежливую процессию бессмертных леммингов человечеством?.. И тебя пугают даже слабые отголоски тепла от этого извечного умирания?
Он обмяк, хватая ртом воздух; по его подбородку текли слюни. Один полуприкрытый глаз по-прежнему наблюдал за ними.
Джекко молчал, потрясенный услышанным. Он вспоминал мертвого Ферросиля и ощущал некий ток реальности, льющийся из далекого прошлого. Персик положила ему руку на плечо, и по телу прошла дрожь. Джекко, словно помимо воли, накрыл ее ладонь своей. Они долго стояли не шевелясь и смотрели на старика. Наконец лицо его успокоилось, и он заговорил тихо, буднично:
— Не доверяю я этой Реке… Вы ведь думаете, что останетесь собой, да? Будете общаться друг с другом и с обитателями других звезд, с их сознаниями?.. Последние новости с Бетельгейзе.
Он хрипло хохотнул.
— Это последнее, о чем рассказывают уходящие, — ответил Джекко. — Про то, что с ними происходит. Выплываешь из тела, можешь говорить с другими, можешь свободно двигаться.
— Мечта, не правда ли? — Старик снова хохотнул. — Вот интересно… а вдруг это приманка, затягивающая в некую космическую мясорубку…
— Во что? — спросила Персик.
— Была в старину такая машина, перемалывала мясо в фарш… Что, если вас постепенно разомнут и смешают в некую энергетическую плазму… а потом выдавят на какую-нибудь безвинную расу инопланетных крокодилов или яиц всмятку, наделив ее страшным даром сознания… И все пойдет сначала. Еще один случайный двигатель во Вселенной, бессознательно дающий и принимающий… — Старик закашлялся, не глядя на них, и зашептал на древнем языке: — Ужель, восстав от смертных мук, душа должна идти, своей виной гонима, в дорогу, голая как писано, дрожа, по приговору звезд неумолимых…[130] Звезд неумолимых… — Он умолк, затем прошептал еле слышно: — И все-таки я тоже туда хочу.
— Вы туда попадете, — твердо пообещала Персик.
— Долго еще?
— Будем там на рассвете. Мы вас понесем. Даю слово.
— Великий дар, — слабо проговорил он. — Но боюсь, что подарю вам лучший…
Последнего слова, которое произнес старик, Джекко не знал, но вроде бы оно звучало «афродизиак».
Потом старик как будто бы уснул. Персик принесла из гигиенического отсека влажную ароматизированную салфетку и легонько протерла ему лицо. Он открыл глаза и осклабился.
— Мадам Тасселасс, — прохрипел он. — Мадам Тасселасс, вы правда спасете нас?
Она улыбнулась и уверенно кивнула: да. Старик закрыл глаза. Лицо у него было умиротворенным.
Судно теперь плыло в свете полной Луны, салон был так озарен серебром и голубизной, что не возникло и мысли включить свет. За иллюминатором возникали и пропадали подсвеченные клочья низких облаков. Как раз когда Джекко решил, что пора бы поесть, старик несколько раз втянул воздух и открыл глаза. Внутри у него что-то булькнуло.