Джеймс Типтри-младший – Счастье — это теплый звездолет (страница 133)

Снаружи снова грохочет. Во влажную нору-пещеру сыпется земля. Но скорчившаяся над детенышами мать лишь еще сильнее цепенеет, охваченная инстинктивным параличом. Позабытая малышка-пеликозавр карабкается по туннелю.

Вот она скрылась из виду. И тут снаружи выныривает из реки огромный гадрозавр. Рептилия весом в двадцать тонн обрушивается на мягкий берег. Сминаются земля, скалы, корни. Гигант ползет дальше, погребая пеликозавриху и ее выводок, а с ними вместе и других обитателей прибрежных нор, превращая их в кашу. Хлопают кожистые крылья — это слетелись на падаль птерозавры.

А чуть поодаль, рядом с корнем голосеменного дерева, извиваясь, вылезает из земли малышка-пеликозавр. Заслышав хриплые крики падальщиков, она сжимается в комок, а потом ее толкает вперед некий смутный позыв, неясное желание выбраться на простор, подняться повыше. Детеныш неуклюже хватается передними лапками за ствол дерева. По стволу ползет личинка, детеныш инстинктивно ловит ее и съедает, моргая и силясь разглядеть окружающее, а потом начинает карабкаться. В. хитросплетении его генов прячется малюсенькая аномалия, которая и спасла крохе жизнь. Когда та еще сидела в яйце, одна молекула слегка изменила структуру. И вот едва заметно нарушенная программа на мгновение отменила приказ замереть, которому подчиняются все существа этого вида, чуть подхлестнула стремление действовать в опасной ситуации. Плохо приспособленные задние лапки детеныша, который уже и не совсем пеликозавр, соскальзывают с ветки, сучат в поисках опоры, малышка падает и неуклюже отползает подальше от места гибели своих сородичей.

…Итак, под ударами Смерти волна Жизни вздымается, нарастает, черпая силы в безграничном разнообразии. Вечно умирающая и — вечно возрождающаяся, она пенится, взмывает каскадом трупов все выше, к новым, все более сложным победам. Волна нарастает, кипит, усилия все яростнее, увертки все хитроумнее, все отчаянней мечется она в попытке убежать от боли. Но Враг обитает у нее внутри, ибо Смерть — это та сила, что гонит волну ввысь. Каждая составляющая ее частичка умирает, но в следующий миг возрождается, в волне Жизни бьются бесчисленные сердца, гребень ее поднимается, устремляясь в неизвестность…

Безволосое создание с криками убегает — улепетывает на всех четырех. Вот в него попал камень, и создание снова кричит. Оно виляет из стороны в сторону, пригибается, но ему не уклониться от летящих снарядов, которые швыряют руки куда более сильные и подвижные, чем у него самого. Вот камень угодил в голову. Существо падает, и его окружают двуногие. Они кричат от радости, пока еще без слов, и набрасываются на своего собрата, оскалив некрупные зубы и потрясая заостренными камнями.

…Живое, умирающее многоголосие взлетает всё выше, вскипает, озаряемое светом, достигает наивысочайшей точки. Мириады агонизирующих частиц движутся все суматошнее; волна, словно могучий зверь, взмывает над хищным Врагом. Но стряхнуть его не может, ибо Жизнью движет Смерть, силы Жизни равны силе пожирающих ее смертей. Каждую толику, составляющую ее, гонит вперед мощь темного Недруга. Умирая, Жизнь нарастает и торжествует. Катится по планете неодолимая волна…

По равнине под холодным осенним дождем медленно едут двое всадников. Один — мальчишка на пятнистой малорослой лошадке — держит под уздцы чалого коня с черными ушами. На коне поникший отец мальчишки — он дышит тяжело, разинув рот, в его груди засела пуля. В руке раненый сжимает лук, но стрел не осталось. Все припасы и провиант кайова потеряли в каньоне Пало-Дуро, а последние стрелы расстреляли три дня назад во время резни на Меченых равнинах[106]. Там погибли его жена и старший сын.

Всадники проезжают мимо ивовой рощи, и дождь на мгновение стихает. Отсюда видны строения, воздвигнутые белыми: форт Силл и огороженный серой каменной стеной загон для скота. В этом загоне исчезали, сдаваясь на милость безжалостного врага, их друзья и родные, семейство за семейством. Мальчишка натягивает поводья, и лошадка останавливается. Из форта выезжает вереница верховых. Позади отец, издав какой-то глухой звук, пытается поднять лук. Мальчик облизывает губы (он уже три дня ничего не ел) и снова посылает лошадку вперед.

Влажный ветер доносит до них приглушенные звуки выстрелов — стреляют на поле к западу от форта. Белые люди убивают лошадей кайова, убивают суть жизни индейцев. Кайова пришел конец. Они были лучшими в мире наездниками, война стала их священным ремеслом. Триста лет назад спустились они с темных гор, раздобыли себе коней и бога и воцарились на тысячи миль вокруг, но так и не уразумели, сколь мрачная и безжалостная сила движет кавалерией США. И вот теперь каойва пришел конец.

Их закалила сама природа, тысячелетия смертей на диких равнинах. Но силы, выпестованной этими смертями, оказалось мало. Бледных солдат закалили еще более смертоносные века в горниле Европы, и они обрушили на индейцев мощь, взлелеянную бесчисленными поколениями людей, которые убивали в ближнем бою, гибли под пятой безжалостных тиранов, умирали от голода и чумы. Так уже случалось и раньше, и еще раньше, и еще раньше, серолицые дети великой смерти волной катятся вперед, завоевывают, рассеиваются по земле.

…Итак, могучий Зверь неистовствует среди пожирающего его пламени, мириады жизней, составляющие его, образуют горнило, где смерти неизбывно все ужасней, жизней все больше. Но теперь что-то изменилось в исполненном боли натиске. Жизнь уже не бежит, но бросается на недруга. Зверь обращается против Врага, безжалостно его преследующего, сражается, пытаясь вырвать из своего сердца Смерть. Отчаянно бьется он, его раны истекают жизнью. Пока Зверь сражается, чтобы спасти частицу себя, Смерть отсекает его члены один за другим. Ибо Смерть — двойник его сущности, она растет так же, как растет Жизнь, и нападает все свирепее, подпитываемая силой, с которой нападают на нее. Зверь и его Враг сцепились в яростной схватке, боль вот-вот сольет их в одно. Вой продолжается, рвутся основы материи. Время ускоряет бег…

Над Средиземным морем раскинулась ночь. Потрепанное суденышко с опаской пробирается мимо засевшего на Кипре врага. Кораблик скрывают дождь и темнота. Он ползет вперед, погасив все огни, на борту никто не издает ни звука. Лишь гудят двигатели да бьют по воде заржавленные винты — только они и могут привлечь внимание держащего блокаду противника. В трюме спрятан драгоценный груз — сбившиеся в кучу молчаливые искорки жизни. Дети. Живые дети, те немногие, кого удалось спасти из шести миллионов, погибших в лагерях смерти, из двадцати миллионов, убитых рейхом. Суденышко пробирается вперед, укутанное тьмой и отчаянием. Вода прибывает, ведь моряки не осмеливаются запустить скрипучие помпы. Под прикрытием ночи кораблик миля за милей скользит под носом у сомкнувшего кольцо врага, везет детей в Палестину.

А где-то на другом краю света уже утро, и высоко в холодном небе одинокий бомбардировщик, отделившись от самолетов сопровождения, поворачивает на запад. Это летит к Хиросиме «Энола Гэй».

…Подстегиваемый болью, усиливаемый смертью Зверь, содрогаясь, бьется с Врагом. С каждой новой пыткой он разрастается, взмывает к новым высотам, одерживает все более блистательные победы над Смертью, но все более свирепо нападает она на него. Вся планета охвачена невидимым пламенем битвы, пожар разгорается все сильнее, пока наконец не вырывается за пределы Земли, не выплескивается в космос. Но Зверю не сбежать, ибо он несет с собой Смерть, подпитывает ее своим огнем. Все ожесточеннее кипит битва, повсюду — на суше, в море, в воздухе. Охваченная величайшей агонией, взмывает она волной живого огня, несущего миру тьму…

— Доктор, это было прекрасно, — едва слышно шепчет старшая операционная сестра, лицо ее закрыто маской.

Хирург не отрывает глаз от зеркала, в котором отражаются руки сшивателя, аккуратно работающего с закрепленными зажимом слоями. «Лаб-даб, лаб-даб». Хирург бросает быстрый взгляд на монитор с биопоказателями, проверяет плазмаферез, оглядывается на сосредоточенных анестезиологов со специальными гарнитурами на головах, снова зорко всматривается в зеркало. Взгляд его насторожен, но на самом деле все уже позади. Это успех, грандиозный успех. Теперь органы ребенка будут функционировать как надо, умирающий вернется к жизни. Еще одна невозможная победа.

Старшая сестра снова восхищенно вздыхает, отгоняя от себя непрошеную мысль — мысль о миллионах других детей, умирающих в эту самую секунду от голода и болезней. О здоровых детях, не обреченных с рождения, как этот пациент, о совершенно здоровых детях, тем не менее неизбежно умирающих миллионами от недостатка еды и заботы. Не нужно об этом думать. Мы здесь спасаем жизни. Делаем все возможное.

Операционная звукоизолирована, сюда не должен проникать городской шум, и все же он проникает — слабое настырное жужжание. Сестра рассеянно подмечает в этом жужжании новую ноту — странное высокое попискивание. Позади переминаются интерны. Раздается чей-то взволнованный шепот. Хирург не отводит взгляда от зеркала, но лицо, закрытое маской, напряжено. Сестра должна защитить доктора, не допустить, чтобы его отвлекали. Осторожно — так, чтобы форма не шуршала, — она разворачивается к нарушителям спокойствия. В коридоре кто-то кричит.