Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 41)

Мы подробно рассмотрели внутренние структурные, эпидемиологические и политические причины поразительной нестабильности древних государств. Они также были подвержены агрессивным нападениям других государств. Однако я уверен, что угроза со стороны варваров была главным фактором, сдерживавшим рост государств на протяжении периода, измеряемого скорее тысячелетиями, чем столетиями. Начиная с аморейского вторжения в Месопотамию, через «темные века» в Греции, распад Римской империи, монгольскую династию Юань в Китае и т. д. варвары были самой страшной угрозой для существования государств или по крайней мере решающим сдерживающим фактором их роста[214]. Я говорю не столько о «звездах» среди варваров – монголах, маньчжурах, гуннах, моголах и османах, сколько о бесчисленных безгосударственных народах, которые мучили безжалостными набегами оседлые сообщества зерновых земледельцев. Кстати, многие безгосударственные народы, жившие набегами, были полуоседлыми (пуштуны, курды и берберы).

Я полагаю, что лучший вариант концептуализации набегов – рассматривать их как развитую и успешную форму охоты и собирательства. Для мобильных собирателей оседлые сообщества представляли соблазнительную концентрацию ресурсов для собирательства. Определенное представление о поживе, которую они сулили, можно получить из перечня добычи крупного (и в конечном счете неудачного!) налета горных племен на равнинное поселение в западной Индии в позднеколониальный период: 72 вола, 106 коров, 55 телят, 11 буйволиц, 54 медных и латунных горшка, 50 предметов одежды, 9 одеял, 19 железных плугов, 65 топоров, украшения и зерно[215].

Я считаю, что период между появлением государств и их господством над безгосударственными народами – это своего рода «золотой век варварства»: в это время по многим причинам «лучше» жилось варварам (именно потому что существовали государства) – до тех пор пока государства не стали слишком сильны. Государства были лакомым кусочком для грабежей и сбора дани. Как государство требовало от оседлых зерновых земледельцев свою хищническую долю, так и концентрация оседлого населения вместе с зерном, домашней скотиной, рабочей силой и товарами служила для мобильных хищников источником ресурсов. Если мобильность хищников повышалась благодаря верблюдам, лошадям, стременам или быстрым лодкам с малой осадкой, то масштабы и эффективность набегов значительно возрастали. Возвраты к варварской жизни были бы менее привлекательны без подобных концентраций ресурсов для набегов. Если оценивать несущую способность экологической зоны варваров, то мелкие государства поддерживали ее в той же мере, что обширные поля дикорастущих злаков и миграции дичи. Сложно сказать, кто именно – микропаразиты оседлых сообществ или макропаразиты, периодически совершавшие набеги, – стал более значимым фактором, сдерживавшим рост городов и их населения.

Безусловно, пытаться точно датировать «золотой век варварства» – пустая затея. История и география каждого региона задавали особую конфигурацию взаимоотношений государства и варваров, и со временем она могла меняться. Возможно, аморейские «вторжения» в Месопотамию примерно в 2100 году до н. э. и представляли собой пик «неприятностей» с варварами, но они точно не были единственным источником беспокойства для месопотамских городов-государств со стороны их периферии. Следует помнить, что практически все наши знания о варварских «угрозах» почерпнуты из государственных источников, которые имели корыстные причины преуменьшать или, что более вероятно, драматизировать угрозы, трактуя понятие «варвар» либо слишком узко, либо слишком расширительно.

Признавая сложности, Барри Канлифф все же отважился предположить, что, по крайней мере в Средиземноморье, варварское разрушение мира древних государств длилось более тысячелетия до 200 года до н. э. В рамках этого периода он называет столетие между 1250 и 1150 годами до н. э. временем, когда «все здание централизованного бюрократического дворцового обмена рухнуло»[216]. Реальное запустение многих государственных центров в этот период обычно объясняется нападениями «морских захватчиков», возможно, микенского или филистимского происхождения, о которых мало что известно[217]. Они напали на Египет в 1224 году до н. э., затем вновь в 1186 году до н. э. вместе с кочевниками из пустыни к западу от Нила. Примерно в то же время было построено множество укреплений и башен на севере Средиземноморья, предположительно для защиты от набегов с суши и моря. На протяжении этого долгого тысячелетия значительная часть населения Средиземноморья была вынуждена сменить местожительства не один раз. Как утверждает Канлифф, к 200 году до н. э. «всепроникающий дух набегов почти исчез», но не раньше, чем кельты разграбили Дельфы[218].

В конце этой эпохи на другом краю евразийского континента династии Цинь и Хань решали свои проблемы с племенной конфедерацией хунну, борясь за контроль над обширными территориями в Ордосской петле Желтой реки. Беннет Бронсон считает, что в центре континента, на Индийском субконтиненте, относительное отсутствие сильных государств объяснялось наличием множества мощных кочевых групп, чьи набеги препятствовали государственной консолидации. С IV века до н. э. и до 1600 года «северные две трети субконтинента породили лишь два достаточно долговечных и охватывающих весь регион государства – Чандрагупту и империю Великих Моголов. Ни одно из них и ни одно мелкое северное царство не просуществовало дольше двух столетий, а повсеместные периоды анархических междуцарствий были продолжительными и тяжелыми»[219].

Оуэн Латтимор, родоначальник исследований пограничных районов в контексте взаимоотношений Китая с его северным мощным военизированным и кочевым приграничьем, отмечает общую для континента особенность: стены и укрепления против безгосударственных народов, которые протянулись из Западной Европы через Центральную Азию в Китай и сохранялись до монгольских вторжений в Европу в XIII веке. Следующее утверждение звучит несколько экстравагантно, но, поскольку его автором является Латтимор, заслуживает обдумывания: «В древнем цивилизованном мире существовала связанная цепь укрепленных северных границ, протянувшаяся от Тихого океана до Атлантического. Видимо, самые первые пограничные укрепления были построены на территории Ирана. Пограничные стены на западе Римской империи в Британии, а также на Рейне и Дунае, защищали от племен, живших в лесах, горах и на лугах и ставших сегодня кочевыми скотоводами»[220].

Самым главным подарком для варваров, который преподнесло им появление государств, стала возможность не грабить их, а торговать с ними. Поскольку государства были крайне ограничены с агроэкологической точки зрения, их выживание зависело от множества продуктов за пределами аллювиальных равнин. Государственные и безгосударственные народы оказались естественными торговыми партнерами. По мере роста населения и богатства государств расширялись и их коммерческие обмены с жившими по соседству варварами. В I тысячелетии до н. э. наметился взрывной рост морской торговли в Средиземноморье, который в геометрической прогрессии увеличил объемы и доходность торговли. Соответственно, значительная часть «варварской экономики» была связана с поставками на рынки равнин необходимых государствам товаров и сырья, причем большая их доля экспортировалась в другие порты. В основном варвары поставляли государствам домашний скот в самом широком смысле слова: крупный рогатый скот, овец и, прежде всего, рабов. В обмен они получали ткани, зерно, изделия из железа и меди, керамику и ремесленные предметы роскоши – большая их часть также была товарами «международной» торговли. Группы варваров, которые контролировали один или несколько главных торговых путей (обычно судоходную реку) крупного равнинного государства, получали огромные доходы, и их поселения превращались в центры роскоши, талантов и, если хотите, «цивилизации».

Грабежи и торговля с государствами делали экономическую деятельность пограничий более жизнеспособной и прибыльной, чем она была до появления государств. Однако грабежи и торговля не были альтернативными способами присвоения ресурсов – как будет показано ниже, они эффективно сочетались, имитируя определенные формы государственности.

«Варвары» – это однозначно не культура и тем более не ее отсутствие. Не являются они и «этапом» исторического или эволюционного развития, вершина которого – жизнь в государстве в качестве налогоплательщика согласно историческому дискурсу Рима и Китая об инкорпорации. Для римского императора эта жизнь означала изменение статуса с племенного (дружелюбного или враждебного) на «провинциальный» и в конечном итоге на римский, а для ханьской империи – с «сырого» (враждебного) на «приготовленный» (дружелюбный) и в конечном итоге на ханьский. Промежуточные этапы «провинциальный» и «приготовленный» были особыми типами административного и политического включения в состав государства, за которыми, в идеальном случае, следовала культурная ассимиляция. Со структурно-диагностической точки зрения слово «варварский» проще понять, противопоставив его государству или империи. Варвары – это люди, живущие по соседству с государством, а не в нем. По выражению Бронсона, они «заглядывают в государство, не находясь в нем»[221]. Варвары не платили налоги, а если и находились с государством в каких-то фискальных отношениях, то речь шла о коллективной уплате дани.