Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 32)

Кто воздвиг семивратные Фивы? В книгах названы имена повелителей. Разве повелители обтесывали камни и сдвигали скалы? А многократно разрушенный Вавилон – Кто отстраивал его каждый раз вновь?[162]

Очевидное свидетельство одержимости древних государств обретением рабочей силы, будь то в Плодородном полумесяце, Греции или Юго-Восточной Азии, – то, насколько редко их хроники хвастаются захватом территорий, поэтому бессмысленно искать в них некое подобие призыва Германии в XX веке к завоеванию lebensraum («жизненного пространства»). Триумфальные описания успешных военных кампаний, после восхваления доблести генералов и войск, обычно хотели впечатлить читателя количеством и ценностью награбленного. Победа Египта над королями Леванта при Кадеше (1274 год до н. э.) породила не только победную песнь, восхваляющую храбрость фараона, но и опись добычи, в частности скота и пленников – столько-то лошадей, столько-то овец, столько-то крупного рогатого скота, столько-то людей[163]. Как и повсеместно, пленников часто распределяли по их навыкам и ремесленным умениям, т. е. составлялась своего рода опись обретенных завоевателями талантов. Завоеватели в принципе стремились заполучить рабочую силу, но ремесленники и артисты усиливали великолепие их царских дворов. Как правило, города и деревни побежденных народов уничтожались, чтобы пленникам было некуда вернуться. Теоретически вся добыча принадлежала правителю, но в действительности награбленное делилось между генералами и солдатами, которые забирали скот и пленников в свои домохозяйства, получали за них выкуп или продавали. В истории Пелопонесских войн Фукидид описывает несколько подобных завоеваний, добавляя, что большинство войн начиналось, когда созревал урожай, чтобы его тоже можно было захватить в качестве добычи или на прокорм скоту[164].

Предложенное Максом Вебером понятие «грабительский капитализм» подходит для описания огромного количества подобных войн – соперничавших государств или против безгосударственных народов на их периферии. Применительно к войне «грабительский капитализм» обозначает лишь то, что цель военной кампании – получение прибыли. Например, группа военачальников разрабатывает план вторжения в другое маленькое царство, помышляя о добыче в виде золота, серебра, скота и пленников. Это своего рода «акционерное общество», вся деятельность которого сводится к грабежу. В зависимости от того, сколько солдат, лошадей и оружия каждый заговорщик вкладывал в совместное предприятие, предполагаемая выручка делилась пропорционально инвестициям. Безусловно, такое предприятие крайне опасно – его участники (если это не финансовые покровители) потенциально рискуют своими жизнями. Несомненно, у таких войн есть и иные стратегические цели, например контроль торговых путей или сокрушение противника, но для первых государств захват добычи, особенно пленников, был не просто побочным продуктом военной кампании, но ее главной задачей[165]. Множество древнейших государств Средиземноморья систематически вели войны для захвата рабов, чтобы удовлетворять потребности в рабочей силе. Во множестве исторических примеров (в древней Юго-Восточной Азии и имперском Риме) войны были способом обретения богатства и комфортной жизни. Каждый их участник, начиная с командиров и заканчивая простыми солдатами, ожидал вознаграждения в виде собственной доли награбленного. Учитывая степень вовлеченности мужчин призывного возраста в военные кампании по захвату рабов, характерную для имперского Рима, очевидна его озабоченность самообеспечением рабочей силой для производства зерна и животноводства. Со временем огромный приток рабов позволил землевладельцам и солдатам-крестьянам заменить большую часть аграрной рабочей силы рабами, которые не подлежали призыву на военную службу.

Несмотря на относительное отсутствие убедительных данных о масштабах рабства в Месопотамии и Древнем Египте, хочется предположить, что рабовладельческий сектор, воздвигнутый на фундаменте зерновых комплексов первых городов, несмотря на его скромные размеры, стал основополагающим компонентом мощного государства. Приток захваченных рабов удовлетворял потребности первых государств в рабочей силе, смягчая их демографические проблемы. Крайне важно и то, что рабы, за исключением незначительного числа искусных ремесленников, были заняты в самых унизительных и тяжелых видах труда, часто вдалеке от домохозяйств своих владельцев, играя главную роль в материальном и символическом поддержании их власти. Если бы государства извлекали трудовые ресурсы для подобных занятий из подданных в своих зерновых центрах, то рисковали бы спровоцировать их бегство или восстание, а возможно, и то и другое одновременно.

Как было отмечено выше, историки и археологи любят говорить, что «отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия». Рассмотренные нами свидетельства рабства и закабаления, несомненно, существуют, однако они столь разрозненны, что убедили ряд ученых, будто масштабы рабства и закабаления были незначительны. Ниже я надеюсь объяснить, почему по обнаруженным в Месопотамии данным кажется, что рабство играло здесь менее навязчиво-основополагающую для государства роль, чем в Греции или Риме. Причины тому – скромные размеры и незначительные географические масштабы контроля месопотамских государственных образований, происхождение их закабаленного населения, разрешенные «субподряды» в сфере несвободного труда, важность барщины свободных подданных и возможная роль общинных форм рабства. Изучая научные исследования труда в Месопотамии, я обнаружил, что по крайней мере в ряде проектов монументального строительства от подданных (не рабов) требовалось значительно меньше труда, чем считалось ранее, а иногда такие проекты сопровождались ритуальными пиршествами после завершения строительства[166].

Вот три очевидные причины того, почему Месопотамия третьего тысячелетия не кажется нам столь же рабовладельческим обществом, как Афины или Рим: меньшая численность населения первых государственных образований, сравнительно меньшее число оставленных ими документальных источников и относительно небольшая контролируемая ими географическая зона. Афины и Рим были грозными морскими державами, которые импортировали рабов со всего известного на тот момент мира и привозили почти всех своих рабов из самых разных и самых дальних стран, не говорящих по-гречески или по-латыни. Этот социокультурный факт в значительной мере объясняет типичную ассоциацию государственных народов с цивилизацией, а безгосударственных – с варварством. Напротив, месопотамские города-государства захватывали пленников недалеко от дома, поэтому, видимо, они были культурно близки своим похитителям. Соответственно, можно предположить, что, если это дозволялось, рабы могли быстро ассимилироваться, восприняв культуру и нравы господ. Если речь шла о молодых женщинах и детях (обычно самых ценных пленниках), то смешанный брак или статус наложницы помогал забыть об их социальном происхождении через несколько поколений.

Происхождение военнопленных – осложняющий ситуацию фактор. Большинство исследований рабства в Месопотамии описывают пленников войны как тех, кто не говорил ни на аккадском, ни на шумерском. Однако войны между городами-государствами аллювиальных равнин были обыденностью того времени. Если на самом деле большинство пленников в Месопотамии были добычей межгородских войн, т. е. результатом обмена подданными из прежде независимых местных сообществ, то, учитывая их общую культуру, скорее всего, пленники без лишних слов и усилий превращались в подданных пленившего их города-государства, видимо, пропуская этап формального рабства. Чем больше культурные и лингвистические различия между рабами и господами, тем легче провести и поддерживать социальную и юридическую границу, которая задает жесткую социальную дифференциацию, характерную для рабовладельческих обществ. Так, в Афинах в V веке до н. э. существовал внушительный класс (более 10 % населения) метеков, название которых обычно переводится как «жители-чужеземцы». Они могли свободно жить и торговать в Афинах, имели обязательства (но не привилегии) граждан (например, должны были платить налоги и нести воинскую повинность), и значительную их часть составляли бывшие рабы. Конечно, если мы задаемся вопросом, действительно ли города-государства Месопотамии отчасти утоляли свою ненасытную жажду рабочей силы, поглощая военнопленных и беженцев из культурно схожих сообществ, и даем на этот вопрос положительный ответ, то тогда эти пленники и беженцы, видимо, становились не рабами, а особой категорией «подданных», а со временем полностью ассимилировались.

Как большинство западных потребителей сегодня никогда не окажется в тех условиях, в которых воспроизводятся материальные основания их жизни, так и греки в Афинах почти не замечали примерно половину рабского населения города-полиса, которая работала в карьерах, на шахтах, в лесах и на галерах. Государства Месопотамии в меньшей степени нуждались в мужской рабочей силе, чтобы добывать камень, медь для вооружений, древесину для строительства, на дрова и уголь. Все эти работы велись на большом расстоянии от поймы рек, поэтому были относительно незаметны для жителей центра, но не для государственных элит. Вероятно, феномен «экспансии Урука» – обнаружение культурных артефактов Урука на его периферии и в горах Загрос – отражает попытку создать или контролировать торговые пути для получения жизненно важных товаров, отсутствовавших на аллювиальной равнине[167]. Несомненно, рабов захватывали в этой зоне экспансии, но непонятно, считал ли Урук рабов и военнопленных главной добычей, взимал ли дань с покоренных народов в необходимых ему товарах или же в обмен на них торговал зерном, тканями и предметами роскоши. В любом случае принудительный труд применялся в непосредственной близости от Урука (видимо, это были переданные торговым партнерам субподряды), поэтому оставил столь мало или вообще не оставил о себе клинописных свидетельств.