Джеймс Скотт – Против зерна: глубинная история древнейших государств (страница 3)

Для понимания того, как мы стали вести оседлый образ жизни, занимаясь выращиванием зерновых и животноводством и подчиняясь новому институту, который сегодня называем государством, необходимо совершить экскурс в древнюю историю. По моему мнению, в лучших своих проявлениях история – самая подрывная из дисциплин, поскольку способна рассказать, как именно появились те вещи, которые мы считаем само собой разумеющимися. Очарование древней истории обусловлено тем, что, обнаруживая многочисленные непредвиденные обстоятельства, которые в совокупности породили, например, промышленную революцию, максимум последнего оледенения или династию Цинь, она отвечает на призыв первого поколения французских историков из школы Анналов писать историю процессов «большой длительности» (la longue durée) вместо составления хроники публичных событий. Однако современный призыв «углубиться в историю» еще больше соответствует идеям школы Анналов, поскольку речь идет об истории человеческого рода. Я ощущаю этот дух времени, прекрасно иллюстрирующий изречение «сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек»[8].

РИС. 1. Хронология: от огня до клинописи

Основной вопрос государственного строительства состоит в том, как именно мы (Homo sapiens sapiens) начали жить посреди тех беспрецедентных скоплений одомашненных растений, животных и людей, которые характерны для государств. С этой широкоугольной перспективы государство как форма жизни – это что угодно, но не что-то естественное или данное. Homo sapiens появился как вид рода Homo примерно 200 тысяч лет назад, останки его представителей за пределами Африки и Леванта датируются не позднее чем 60 тысячелетиями назад. Первые свидетельства существования культурных растений и оседлых сообществ относятся примерно к 12 тысячелетиям назад. До этого момента, т. е. на протяжении 95 % истории человечества на планете, мы жили в небольших, мобильных, рассеянных, относительно эгалитарных группах охотников и собирателей. Еще более примечателен для тех, кто интересуется становлением государств, тот факт, что первые небольшие социально дифференцированные, собирающие налоги и окруженные стенами государства неожиданно возникли в долине Тигра и Евфрата лишь примерно в 3100 году до н. э., спустя более четырех тысячелетий после первых одомашненных зерновых и элементов оседлости. Это невероятное отставание является проблемой для тех ученых, кто считает государство естественной для человека формой жизни и убежден, что как только появляются сельскохозяйственные культуры и оседлость, т. е. технологические и демографические условия государства, то, как логичные и самые эффективные элементы политического порядка, тут же возникают государства/империи[9].

РИС. 2. Примерная численность населения в древнем мире.

Эти голые факты неудобны для той версии человеческой предыстории, которую бездумно наследует большинство из нас (включая меня). С исторической точки зрения человечество оказалось зачаровано нарративом прогресса и цивилизации, созданным первыми великими аграрными царствами. Как новые и мощные типы общества они были полны решимости жестко дистанцироваться от породивших их сообществ, которые все еще манили их и угрожали на границах. По сути, этот нарратив был историей «восхождения человека». Согласно ему сельское хозяйство вытеснило первобытный, дикий, примитивный, беззаконный и жестокий мир охотников-собирателей и кочевников. Оседлое земледелие стало основой и гарантией оседлого образа жизни, официальной религии, формирования государства и управления посредством законов. Те, кто отказывался заниматься земледелием, считались либо невежественными, либо не способными адаптироваться. Практически во всех первых аграрных центрах приоритет земледелия подкреплялся развитой мифологией, в которой рассказывалось, как некий могущественный бог или богиня даровали священное зерно избранному народу.

Как только мы ставим под сомнение базовое предположение о превосходстве и привлекательности оседлого земледелия по сравнению с предшествовавшими способами обретения средств к существованию, становится очевидно, что это предположение покоится на более глубоком убеждении, которое почти никогда не ставится под сомнение. Оно состоит в том, что оседлый образ жизни превосходит кочевые формы жизни и более привлекателен, чем они. Понятия дома и постоянного местожительства столь глубоко встроены в цивилизационный нарратив, что практически невидимы: рыба же не рассуждает о воде! Фактически предполагается, что уставший донельзя Homo sapiens просто не мог дождаться того момента, когда сможет где-то осесть навсегда, не мог дождаться окончания сотен тысячелетий кочевой жизни и сезонных миграций. В то же время существует множество свидетельств повсеместного и решительного сопротивления кочевых сообществ переходу к оседлому образу жизни даже в относительно благоприятных условиях. Сообщества скотоводов и охотников-собирателей боролись против постоянных поселений, нередко справедливо связывая их с болезнями и государственным контролем. Многие коренные народы Америки были заперты в резервациях только после военного поражения. Другие использовали исторический шанс, предоставленный контактами с европейцами, чтобы увеличить свою мобильность, например сиу и команчи стали конными охотниками, торговцами и налетчиками, а навахо – скотоводами, преимущественно овцеводами. Большинство народов, предпочитавших мобильные формы выживания (пастушеское скотоводство, собирательство на суше и на море, охота и даже подсечно-огневое земледелие), с готовностью адаптировались к торговле, но ожесточенно боролись против оседлости. У нас нет никаких оснований утверждать, что оседлые «данности» современной жизни с исторической точки зрения были универсальной целью[10].

Базовый нарратив об оседлом образе жизни и земледелии давно пережил ту мифологию, которая изначально его обосновывала. От Томаса Гоббса к Джону Локку, затем к Джамбаттисте Вико, Льюису Генри Моргану, Фридриху Энгельсу, Герберту Спенсеру, Освальду Шпенглеру и социал-дарвинистским концепциям социальной эволюции доктрина прогресса как последовательного движения от охоты и собирательства через кочевой образ жизни к сельскому хозяйству (и от сообществ к деревням и через городские поселения к большим городам) не менялась. Подобные взгляды, по сути, воспроизводили эволюционную модель Юлия Цезаря – от домохозяйств через кланы, племена и народы к государству (к жизни под властью законов), где Рим был вершиной развития, а кельты, а позже германцы, отставали от него в развитии. Несмотря на различия в деталях, подобные версии истории фиксируют поступь цивилизации, отраженную в большинстве педагогических программ и запечатленную в сознании школьников по всему миру. Переход от одного способа существования к другому считается резким и окончательным: никто, однажды увидев сельскохозяйственные методы, не пожелал бы остаться кочевником или собирателем. Считается, что каждый следующий шаг эволюции знаменует эпохальный рывок с точки зрения благополучия: больше свободного времени, лучше питание, больше ожидаемая продолжительность жизни и, наконец, оседлость, способствовавшая развитию домоводства и цивилизации. Выкорчевывать этот нарратив из воображения человечества практически невозможно: трудно даже представить себе ту восстановительную программу из двенадцати шагов, которая потребуется для решения этой задачи. Тем не менее я положу ей начало.

От значительной части того, что мы называем общепринятым нарративом, придется отказаться, как только мы противопоставим ему накопленные археологические свидетельства. Вопреки прежним утверждениям, охотники и собиратели – даже сегодня в приграничных убежищах, где они проживают, – не похожи на свои фольклорные изображения отчаявшихся, обездоленных людей на пороге неминуемой голодной смерти. На самом деле охотники и собиратели никогда прежде не выглядели так хорошо с точки зрения своего рациона, здоровья и свободного времени, тогда как земледельцы, напротив, никогда прежде не выглядели так плохо с точки зрения их рациона, здоровья и свободного времени[11]. Нынешняя мода на «палеолитические» диеты отражает проникновение археологических знаний в популярную культуру. Поворот от охоты и собирательства к земледелию – медленный, неровный, обратимый и иногда неполный – нес в себе по крайней мере столько же потерь, сколько и обретений. Так, хотя в общепринятом нарративе посадка сельскохозяйственных культур представлена как решающий шаг к утопическому настоящему, она не могла восприниматься именно так теми, кто впервые ею занимался: ряд ученых считают, что этот факт отражен в библейской истории об изгнании Адама и Евы из райского сада.

Те ранения, что были нанесены общепринятому нарративу последними исследованиями, представляются мне опасными для его жизни. Например, прежде считалось, что постоянное местожительство, или оседлость, – результат полевого земледелия: сельскохозяйственные культуры позволили создавать густонаселенные поселения, став необходимым условием формирования городов. К сожалению для нарратива, оседлый образ жизни оказался распространен в экологически богатых и многообразных досельскохозяйственных условиях, особенно на заболоченных землях вдоль маршрутов сезонных миграций рыб, птиц и крупных животных. На юге древней Месопотамии (по-гречески – «междуречья») можно обнаружить оседлые поселения, даже города с населением до пяти тысяч человек с незначительным сельским хозяйством или вообще без него. Встречается и противоположная аномалия – выращивание сельскохозяйственных культур в сочетании с мобильностью и территориальным рассеянием (кроме короткого периода сбора урожая). Этот парадокс вновь подтверждает, что имплицитная посылка общепринятого нарратива – будто бы люди просто не могли дождаться, когда окончательно откажутся от кочевого образа жизни и «осядут», – может быть ошибочна.